только не сейчас, когда рядом была жена. Он вскинул глаза на Оксану, ожидая, что та, как порядочная мать и строгая хозяйка, тут же прикрикнет на дочь, велит ей прикрыться или хотя бы засобирается на выход, чтобы оставить их наедине для "банных процедур". Но она даже не шелохнулась, продолжая сидеть на низком табурете. Чуть склонив голову, Оксана смотрела на них с какой-то торжествующей мудростью, какая бывает лишь у тех, кто познал тайную суть вещей. В этот миг Платон понял: женщины его дома, его тихая опора и вечное искушение, сплелись в безмолвном союзе, который грозил разрушить все привычные устои.
Нина опустилась на колени прямо на мокрые доски пола и без тени смущения принялась с жадным любопытством разглядывать его вздыбленное естество, которое под её пристальным взглядом налилось стальной мощью. Платону хотелось рассердиться, гаркнуть о порядке и нравственности, но слова застряли в горле, едва горячие ладони дочери легли ему на бёдра. Она приняла член в рот уверенно и так глубоко, словно хотела вобрать в себя всю его мужскую сущность. Нина давно научилась не торопиться: движения её губ были плавными, одновременно лениво-неспешными и ритмичными. Согревая своим дыханием и обволакивая тесным, влажным теплом, она дразнила кончиком языка величественную вершину, скользила по всему стволу, не забывая с особой нежностью ласкать мошонку, осторожно перекатывая пальцами тяжёлые узлы его зрелой силы.
Оксана присела рядом, касаясь дочери плечом, и ласково поглаживала ту по спине, ведя ладонью между лопаток, будто направляя её и ободряя. В этих движениях не было явной похоти, лишь какая-то пугающая материнская забота, но именно эта деталь доводила Платона до полного исступления, от которого кровь в жилах начинала кипеть сильнее, чем вода в раскалённой каменке. Суровый пахарь, всегда знавший цену каждому зерну и каждому слову, чувствовал, как окончательно и безвозвратно растворяется в этом тихом женском омуте. Их молчаливое согласие, их общая, безудержная щедрость погружали его в бездну наслаждения, из которой ему более не хотелось выныривать в холодный и правильный мир.
Нина, чутко уловив миг, когда его терпение подошло к пределу, плавно поднялась с колен, уступая место матери. Они действовали слаженно, без суеты, словно в хорошо отрепетированном танце. Оксане не пришлось ничего разжигать: плоть Платона горела от напряжения, как раскалённый железный прут, только что вынутый из кузнечного горна. Откинув назад тяжёлые рыжие пряди, жена опустилась на него, принимая в себя весь этот нерастраченный жар. Он инстинктивно положил руки ей на бока, чтобы удержаться за что-то осязаемое и не рухнуть в эту разверзшуюся пропасть в одиночку. Оксана всё делала сама; её крепкие бёдра двигались с той спокойной и властной уверенностью, что приходит к женщине только с годами. Словно опытная наездница на верном коне, она то приподнималась, оставляя в себе лишь самый кончик, то опускалась до самого упора, позволяя ему всем нутром ощущать, как горячие влажные стенки плотно обхватывают его, пульсируя и сжимая.
Теперь уже Нина, встав за спиной Оксаны, принялась ласково поглаживать ту по плечам. Она прижалась своей обнажённой юной грудью к лопаткам матери, смыкая это живое, дышащее кольцо женского тепла вокруг главы семейства. Не отрывая взгляда от лица дочери - от чуть приоткрытых в истоме губ и поблёскивающих в полумраке глаз, - Платон извергся гулко и глубоко. С тяжёлым стоном он отдавал всю накопившуюся горечь своих сорока девяти лет, всю свою тревогу и всю свою силу. Когда жена поднялась, он, впавший в полузабытье, отстраненно заметил, как по её бедру, подсвеченному тусклым банным светом, лениво пролегла тонкая опаловая дорожка его семени. Нина, будто повинуясь
Вакханалия. Рождение