слишком холодная, - Максим сглотнул, чувствуя, как во рту разом пересохло, и наконец обернулся. - Да и плаваю я, сама знаешь, не слишком хорошо.
Равнодушно пожав плечами, мол, всему воля вольная, мама принялась неспешно раздеваться, ничуть не смущаясь его пристального, любопытного взгляда. Сбросив юбку и стянув через голову кофту, она осталась в простом светлом белье, но, вопреки ожиданиям, лифчик снимать не стала. Максим понял: вот он, тот самый знак. Мама словно нарочно оставила эту преграду, давая ему шанс показать себя. Время не пришло - оно застыло, ожидая его хода.
— В прошлые-то разы ты без него плавала, - Максим кивнул на лифчик, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.
— Так ведь в прошлые разы я думала, что на всём берегу одна, - она взглянула через плечо, на её губах заиграла дразнящая усмешка. - Только птицы мне были свидетелями да камыши. А теперь, видишь как - зритель имеется. Перед таким разве можно совсем-то открываться?
Мама помолчала, наблюдая, как он, не мигая, смотрит на её грудь, тесно сдавленную плотной тканью. В её взгляде что-то дрогнуло, мимолётная тень жалости сменилась внезапным решением. Она плавно опустилась на пожухлую траву, поджав под себя ноги, и поманила к себе пальцем.
— Ну, раз уж ты такой смелый стал... Иди сюда и попробуй сам расстегнуть. Это тоже опыт, и, поверь, не такой простой, как может показаться. Можешь как-нибудь отца своего расспросить, как он мучился в нашу первую ночь, когда мы ложе делили. У него тогда руки похлеще твоих ходуном ходили, - мама негромко рассмеялась, подставляя ему спину.
Максим поднялся на негнущихся ногах. Каждый шаг давался с трудом, будто ему приходилось идти против сильного течения. Подойдя вплотную, он опустился на колени у неё за спиной и ощутил её запах - родной, домашний, смешанный с тем особенным женским теплом, которое всегда лишало его воли. Максим долго всматривался в золотистую кожу, на которой белела тонкая полоска застёжки, и наконец протянул руку. Пальцы, ставшие вдруг чужими и непомерно тяжёлыми, начали дробно подрагивать. Крючки оказались мелкими, коварными, спрятанными в складках ткани. Он возился долго, чувствуя, как лицо заливает густая краска стыда. Пытался сжать их, потянуть в сторону, поддеть ногтем, но проклятая застёжка не поддавалась. Наконец мама, не выдержав, тихо вздохнула и пришла на помощь.
Заведя руку за спину, она ловким, неуловимым движением подцепила крючок. Раздался едва слышный, сухой щелчок, и лифчик наконец ослаб. Мама высвободила руки из лямок, и светлая ткань мягко, как подрезанная под корень трава, упала наземь.
— Помнишь, какой сегодня день в календаре отмечен? - негромко спросила она, не оборачиваясь.
— Именины отца, - выдохнул Максим, борясь с желанием заглянуть ей через плечо - на скрытые от него, манящие груди.
— Верно. А в такой день у нас искони принято подарки подносить. Радовать именинника да близких, - мама замолчала, глядя, как над рекой медленно тает туман. - А ты кто есть? Ты его кровь, наследник, живая частица его существа. Стало быть, и тебе в такой день дар полагается. По праву родства, так сказать.
Доверив свою наготу утреннему ветру, она замерла, будто давая ему время переварить услышанное и самому решить, хватит ли у него духу переступить черту. Понимая, что второго такого шанса жизнь не даст, Максим со свистом выпустил воздух из лёгких и осторожно положил ладони ей на бока. Медленно ведя ими вверх по крутому изгибу рёбер, он на мгновение задержался, чтобы погладить гладкие плечи, а затем погрузился в мягкую, податливую тяжесть груди. Одурев от близости и запретного
Тебе