прикосновения, которого жаждал долгие месяцы, Максим невольно сжал пальцы слишком сильно.
— Не надо сжимать, ты же не тесто мнёшь, - сказала мама так тихо, что слова едва не затерялись в шелесте ивовой листвы. - Грудь ласку любит, а не силу. Нужно гладить так, будто ты ладонью по речной глади проводишь - нежно-нежно, едва касаясь поверхности, чтобы отражение своё не спугнуть.
Она накрыла его ладони своими и начала медленно водить, очерчивая круги и легко задевая подушечками пальцев самые вершины, заставляя соски наливаться и твердеть. Максим чувствовал, как земля уходит из-под ног, а привычная реальность рассыпается в прах. Эта неожиданная покорность матери, её готовность не только позволить, но и учить его ласке, придала ему той отчаянной смелости, которой он никогда в себе не ведал.
Не выдержав, Максим подался вперёд, бережно отвёл в сторону рыжие пряди и приник губами к её шее. Мать не отпрянула, лишь чуть сильнее склонила голову, разрешая ему и эту вольность. Её податливость лишь распаляла, превращая робкого юношу в охотника, который наконец настиг свою самую желанную и недосягаемую добычу. Хмелея от собственного дерзновения, он перешёл поцелуями на плечо, а одну руку тягуче медленно повёл вниз по вздрагивающему животу. Когда Максим коснулся тонкой материи трусов и начал легко поглаживать, скользя подушечкой пальца вдоль узкой щели и ощущая, как под тканью нарастает жар, у него перехватило дыхание и потемнело в глазах. В голове вихрем неслись безумные мысли: "Неужели это наяву? Неужели она действительно позволяет мне это делать?"
Мама задышала чаще, её грудь высоко вздымалась под его ладонью, бёдра разошлись в стороны, а голова запрокинулась назад, подставляя лицо просыпающемуся небу. Она сидела так какое-то время, позволяя ему изучать изгибы своей промежности через лёгкую преграду, пока внезапный порыв холодного ветра не заставил её вздрогнуть. Резко развернувшись к нему лицом, мама инстинктивно прикрыла обнажённую грудь согнутой в локте рукой. Её взгляд, прежде спокойный и материнский, моментально преобразился. В нём вспыхнуло то самое озорство, та тёмная искра женской силы, которую Максим прежде видел лишь издалека. Не таясь, она опустила глаза на его натянутые до предела штаты, без лишних слов выдававшие мучительный плотский голод.
— Пойдём со мной! - произнесла мама мягким, но не терпящим возражений тоном, и поднялась.
— Это значит... что время пришло? - Максим не сразу осознал посыл её слов. Вся кровь прилила вниз и пульсировала в одном месте, вымывая из головы все мысли и мешая соображать.
Мама окинула его коротким, оценивающим взглядом и звонко, по-девичьи рассмеялась. Этот смех, чистый как первый заморозок, окончательно лишил его последних крох самообладания.
— Это значит, что тебе всё-таки стоит освежиться в холодной воде! - воскликнула она, хватая его за руку, не давая ни единого шанса на отступление и увлекая за собой к реке. - Остуди свой пыл, наследник, а то ненароком сгоришь раньше срока, и пепла не останется. Идём, пока солнце только-только встаёт, будем грехи наши утренние смывать, прежде чем в дом вернёмся!
***
В бане стоял густой пар, настоянный на запахе распаренного дубового листа и горьковатой полыни. Платон лежал на широком полке, подставив спину жару и умелым рукам жены. Оксана, обёрнутая в короткую простыню, раскрасневшаяся и мокрая от пота, мерно взмахивала вениками, нагоняя на него раскалённый воздух. Каждый хлесткий удар отдавался в теле приятным покалыванием, выгоняя из суставов старую усталость и пыль кубанских дорог, но не мог заглушить тяжёлые думы. Сегодня ему исполнилось сорок девять. Странный рубеж - уже не расцвет зрелости, но ещё и не та дряхлость, когда мужчина готовится к встрече с
Музей...