её у стены, как будто хотел проломить её насквозь. Его бёдра хлопали о её ягодицы с силой, от которой по стене слетали картины в рамках. Оля не могла издавать связных звуков, только отрывистые выдохи в такт его ударам.
И в этот момент её взгляд, затуманенный наслаждением, упал на диван. Она увидела, как Женя, с силой вытащив свой блестящий член из сжатого ануса Люды, переворачивает её. Картина этой грубой, интимной покорности ударила в Олю с новой силой. Что-то ёкнуло глубоко внутри, ниже живота – не страх, а острое, щемящее любопытство и... зависть.
Максим, следивший за её взглядом, почувствовал, как её тело на мгновение замерло, а затем ответило новой, судорожной волной сжатия. Он понял. Последняя ночь. Увиденное. Желание попробовать всё.
Он замедлил свой яростный ритм, почти остановился, глубоко войдя в неё. Его губы прижались к её уху, голос был низким, хриплым от напряжения:
— Видела? - Он кивком указал в сторону дивана: - Хочешь так же? Хочешь, чтобы я взял тебя там?
Оля, захлёбываясь дыханием, не ответила словами. Но её ягодицы непроизвольно сжались, а затем, будто против её воли, слегка подались назад, навстречу его члену, всё ещё находившемуся в её влагалище. Это был ответ. Чёткий и недвусмысленный.
Максим медленно вытащил член. Он был мокрым от её соков. Он развернул её от стены, поставил на колени на ковёр, лицом к центру комнаты, где продолжалась вакханалия. Его ладонь легла на её поясницу, пригибая её, заставляя выгнуть спину и высоко поднять таз. Её круглые, бледные ягодицы, уже покрасневшие от его шлепков, были полностью открыты ему.
Он присел на корточки позади неё. Его пальцы осторожно, но уверенно раздвинули её ягодицы. Он смотрел на эту нетронутую, розовую, тугую розетку, такую нежную и такую запретную. Воздух в комнате казался ему густым, как сироп. Внезапно его взгляд упал на журнальный столик, заваленный бутылками, пепельницами и прочим хламом. Там, среди окурков и монеток, валялся тюбик с кремом для рук - чей-то, мамин, скорее всего, забытый. Он потянулся, схватил его. Крем был почти пуст, но на донышке ещё оставалось немного густой, прохладной белой массы. Он с силой выдавил её себе на пальцы.
— Расслабься! - прошептал он, и его голос дрогнул. Холодная, скользкая субстанция коснулась её ануса. Оля вздрогнула от неожиданности. Его пальцы, густо смазанные кремом, начали осторожно, но настойчиво втирать его в тугую мышцу, массируя, растягивая, готовя её. Холодок сменился странным, искусственным теплом. Палец слегка проник внутрь, всего на сантиметр, крутясь. Оля издала тихий, похожий на писк звук, её спина выгнулась ещё сильнее. Но это не был звук боли - скорее, шока от этой новой, скользкой, интимной ласки.
Смазав её анус, он нанёс оставшийся крем на свой член, густо обмазав его от основания до головки. Потом он снова приставил головку к её подготовленному, блестящему теперь отверстию. Давление всё ещё было сильным, но уже не таким невозможным. Он упёрся и начал медленно, но неумолимо давить, чувствуя, как смазанная, эластичная мышца поддаётся, растягивается, обволакивая головку. Оля застонала, но это был уже другой стон - в нём было меньше паники, больше ожидания.
Вдруг сопротивление окончательно ослабло. Головка плавно провалилась внутрь с тихим, влажным звуком. Они оба замерли. Боль была, но она была приглушённой, тупой, отодвинутой на второй план скользкой прохладой крема и этим всепоглощающим чувством проникновения. Он был внутри. В том самом, тайном месте. Теперь уже навсегда изменённом.
Максим застонал, его лоб упал ей на спину. Ощущение было сокрушительным — невероятно тугое, но теперь скользкое, обжигающе горячее кольцо, сжимавшее его член. Он не двигался,
АЛЕНА. ВТРОЕМ.