по щекам, оставляя солёные дорожки. Глаза горели, веки дрожали, ресницы слипались.
Но руки, её маленькие, дрожащие руки, так и не поднялись. Она вцепилась в край стола мёртвой хваткой, ногти впивались в дерево, оставляя белые следы. Тело застыло в позе покорности: спина прямая, грудь вперёд, голова чуть запрокинута назад - именно так, как он любил. Она не сопротивлялась. Не могла. Не хотела. Стыд и возбуждение сковали её полностью. Внизу живота пульсировала горячая, стыдная влага — трусики давно промокли насквозь, клитор набух и его будто бы пронзало током от каждого нового толчка в горло.
Отец трахал её рот жёстко, безжалостно, как будто это была не живая девочка, а просто удобная дырка для разрядки. Толчки шли ритмично, глубоко - раз в полторы секунды, без пауз на передышку. Хуй входил до корня, яйца шлёпали по её подбородку с влажным, похотливым звуком — шмяк… шмяк… шмяк… Каждый удар отдавался в её черепе, в груди, между ног. Катя уже не хрипела - просто булькала, давилась, захлёбывалась собственной слюной. Из носа текли сопли, смешиваясь со слезами и слюной, капали на губы, на язык. Она чувствовала всё сразу: вкус его преэякулята -солоноватый, горьковатый, густой; запах - тяжёлый, мускусный, заполняющий ноздри; ощущение, как член пульсирует у неё во рту, как вены набухают, как головка раздувается перед оргазмом.
— …логистку добавь в отдельный пункт… да, именно так… учти таможню в Алматы… — голос отца оставался ровным, ледяным, деловым.
Ни тени напряжения, ни сбившегося дыхания. Как будто он стоял у окна и диктовал отчёт, а не долбил горло восемнадцатилетней школьницы до рвотных позывов.
Он продолжал минуты три - долгие и бесконечные. Катя уже потеряла счёт толчкам. Голова кружилась от нехватки воздуха, лёгкие горели, горло саднило, будто по нему прошлись наждачкой. Каждый новый вход вызывал новый приступ тошноты, но она держалась: глотала слюну, давилась, но не отталкивала отца, не отстранялась. Её тело знало своё место.
Наконец он вошёл максимально глубоко, до самого основания. Головка упёрлась в гортань, яйца прижались к подбородку. Он замер. Член стоял внутри неподвижно, заполняя всё пространство рта и горла. Катя задыхалась. Глаза закатились, слёзы хлынули с новой силой. Она пыталась дышать носом: коротко, судорожно, со свистом. Грудь вздымалась, блузка натянулась на сосках, которые торчали сквозь мокрую ткань. Внизу всё пульсировало: клитор бился в такт её собственному сердцу, трусики можно было выжимать.
Он держал её так секунд двадцать, просто наслаждаясь тем, как её горло судорожно сжимается вокруг головки, как она борется за каждый глоток воздуха. Потом медленно, с наслаждением, начал вытаскивать сантиметр за сантиметром, давая ей почувствовать каждый миллиметр выходящего хуя. Когда головка наконец выскочила из горла с громким, влажным «чпок», Катя сделала судорожный вдох: хрипящий, надрывный, почти крик. Слюна брызнула изо рта, как из разорванного шланга.
Но отец не дал ей отдышаться. Сразу же схватил за волосы у корней - жёстко, больно - и снова вогнал хуй обратно до упора. И снова началось - быстрые, короткие, яростные толчки в горло. Катя уже не хрипела, а просто издавала мокрые, животные звуки. Её тело тряслось, слёзы лились рекой, слюна текла по шее, по груди, капала на пол. Она была полностью сломана, использована, унижена. И от этого внутри разгорелся пожар.
Он трахал её ещё долго. Минуту. Две. Три. Пока наконец не замер снова: глубоко, до предела, яйца плотно прижаты к её лицу. Катя задыхалась, слёзы текли ручьями, горло пульсировало вокруг члена, как будто умоляло отпустить.
Но он не отпускал. Просто стоял и наслаждался.
Он отодвинул телефон от уха, прикрыл микрофон ладонью.
Измена на курорте