сама, — сказал тихо, но твёрдо, с интонацией, не терпящей возражений, и отпустил её голову.
Взял со стола шариковую ручку и блокнот. Привычным движением занятого человека прижал телефон между ухом и плечом.
— …продолжай, я записываю… да, поставки из Шанхая — плюс десять процентов, не минус… зафиксировал…
Он начал писать быстро, комментируя в трубку:
— …контейнеры — двенадцать метров, не меньше… да, страховка на весь объём…
А Катя послушно наклонилась к члену. Всё тело дрожало мелкой, непрерывной дрожью - не от холода, а от того оглушительного коктейля внутри: стыд, страх, унижение и эта проклятая, неконтролируемая похоть, которая уже давно превратила её ноги в вату.
Руки, маленькие, с тонкими пальцами и обгрызенными от нервов ногтями, поднялись медленно, словно против собственной воли. Она обхватила толстый ствол обеими ладонями. Наконец-то разрешили. Горячий. Невероятно горячий. Кожа обожгла пальцы, будто она взялась за раскалённый прут. Скользкий от её же слюны: густой, тёплой, тянущейся нитями между пальцами и венами. Тяжёлый хуй лежал в её руках: живой, пульсирующий, как отдельное существо. Она чувствовала каждую набухшую жилку под подушечками пальцев, каждое биение крови, каждое лёгкое подрагивание, когда он напрягался сильнее от одного её прикосновения.
Катя открыла рот шире. Губы уже опухли, покраснели, блестели от слюны и слёз. Взяла головку внутрь. Вкус ударил снова: солоноватый, мускусный, с лёгкой горчинкой преэякулята, который уже сочился из щели. Она сомкнула губы плотно, как могла, обхватив венец. И начала.
Сначала медленно - просто обвела языком вокруг головки, прошлась по всей окружности, стараясь угодить каждой складочке. Потом быстрее. Голова заходила вперёд-назад - ритмично, жадно, глубоко. Каждый раз, когда она заглатывала глубже, член упирался в нёбо, давил на язык, растягивал уголки рта до белых полосок. Губы скользили по стволу с влажным чмоканьем, оставляя за собой блестящий слой слюны. Щёки втягивались внутрь от силы всасывания. Она работала как пылесос, стараясь выдоить из него всё, что только можно.
Язык не останавливался ни на секунду. Плоско прижимался к нижней стороне, скользил по уздечке: туда-сюда, быстро, настойчиво, чувствуя, как та вздрагивает под ним. Потом обводил венец круговыми движениями, нырял в уретру, вылизывал каждую каплю, которая появлялась. Когда член входил особенно глубоко, язык прижимался к венам снизу, массируя их, пока губы плотно скользили по коже.
Катя давилась. Постоянно. Каждый третий-четвёртый толчок горло сжималось, рвотный рефлекс подкатывал волной, глаза вылезали из орбит, слёзы хлынули с новой силой. Но она не останавливалась. Вытаскивала член почти полностью - только головка оставалась во рту, - делала глубокий вдох через нос, и снова заглатывала до упора. Слюна текла ручьями: густая, белёсая от пены, капала с подбородка длинными тяжёлыми нитями, шлёпалась на блузку, на колени, на пол. Уже образовалась маленькая лужица под стулом. Её школьная форма была безнадёжно испорчена - мокрые пятна расползались по груди, соски торчали сквозь ткань, твёрдые и болезненно чувствительные.
Всё это время отец стоял спокойно. Телефон зажат между ухом и плечом. В одной руке ручка, в другой - блокнот. Писал. Говорил. Голос ровный, деловой, чуть хрипловатый только в самых тихих выдохах.
— …добавь это в договор отдельным пунктом… да… страховка на весь объём… скан пришлю позже, через час максимум…
Иногда, когда Катя особенно сильно заглатывала и горло сжималось вокруг головки, он делал едва слышный выдох - короткий, почти беззвучный «ххх…». Но собеседник на том конце ничего не замечал. Для него это был просто очередной деловой звонок в пятницу вечером.
Катя чувствовала, как член в её рту становится ещё твёрже. Набухает. Венозные жилы проступают сильнее, головка раздувается, становится гладкой, горячей, скользкой. Пульсация ускорилась - теперь она ощущала
Как я развлекалась со своей попопй