легкое жжение, будто их только что вывернули наизнанку и аккуратно сложили обратно.
Во рту — горький, солоноватый привкус, который невозможно спутать ни с чем. Сперма. Чужая и, возможно, своя собственная. Они оба знали это сразу, хотя память была выжжена добела.
Лев первым повернул голову. Анна лежала на соседней койке, прижимая простыню к груди дрожащими пальцами. Глаза ее были широко раскрыты, зрачки огромные, как у напуганного животного. Она смотрела на него — и вдруг резко отвернулась, будто обожглась. Щеки ее вспыхнули жаром, хотя в комнате было тепло.
Он тоже почувствовал, как кровь приливает к лицу. Не от стыда за то, что помнил (память молчала), а от того, что чувствовал: тело помнило все. Каждый толчок. Каждое проникновение. Каждый стон, который, возможно, вырвался из его собственного горла. Он сжал бедра под простыней — и тут же вздрогнул: мышцы ануса все еще подрагивали, будто внутри оставался призрак чьего-то члена.
Анна тихо всхлипнула, почти неслышно. Она тоже почувствовала. Ее влагалище было распухшим, влажным даже сейчас, и эта влага была не ее. Она сжала колени, но движение только усилило ощущение: будто ее все еще держат раздвинутой, будто кто-то только что кончил в нее глубоко-глубоко, и теперь эта тягучая теплота медленно вытекала.
Они не смотрели друг на друга. Не могли.
Дверь открылась. Вошел Вальц. Белый халат, планшет, все та же вежливая улыбка хирурга, который только что закончил удачную операцию.
— Добрый день, Анна Сергеевна, Лев. Как ощущения?
Он подошел ближе. Лев инстинктивно втянул живот, пытаясь спрятать под простыней то, что уже начинало твердеть от одного только взгляда матери. Анна прижала простыню так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Побочные эффекты в норме, — продолжал Вальц, будто не замечая их дрожи. — Легкое расширение сфинктеров, повышенная секреция, остаточная гиперчувствительность слизистых... Все пройдет через пару дней. Или не пройдет, — он чуть улыбнулся. — У вас уникальная пара. Средня синхронизация на уровне 98, 7 %. Мы никогда не видели такого.
Он положил планшет на край кровати Анны. Экран светился. На нем — график. Две кривые, почти идеально совпадающие: ее оргазмы и его. Пики шли один за другим, как зубья пилы.
— Мы хотим продолжить, — тихо сказал Вальц. — Не так... интенсивно. Просто наблюдение. Раз в две недели. Домашние условия. Иногда — с легким введением препарата. Компенсация останется прежней. Плюс бонусы.
Он замолчал. В комнате повисла тишина, густая, как сперма, которую они оба все еще ощущали во рту.
Лев сглотнул. Анна тоже. Их взгляды снова встретились — и на этот раз не отводились.
В ее глазах не было ужаса. Было что-то другое. Глубокое. Темное. Как будто внутри нее кто-то тихо шепнул: «Ты же хочешь еще».
И он понял: он хочет тоже.
— Мы согласны, — сказала Анна. Голос хриплый, будто горло все еще помнило, как по нему скользили чужие члены.
— Да, — выдохнул Лев. Его член под простыней уже стоял колом, и он знал, что она это чувствует. Так же, как чувствует, что ее соски затвердели и трутся о ткань.
Вальц кивнул. Улыбнулся шире.
— Великолепно. Тогда через две недели ждем вас снова. Вместе, разумеется.
Он вышел.
Они остались.
Анна медленно отпустила простыню. Ткань соскользнула, обнажив грудь. Соски темные, набухшие, с крошечными засохшими каплями на кончиках — чьими? Лев смотрел и не мог отвести глаз. Его собственный член пульсировал так сильно, что простыня поднялась бугром.
— Мам... — прошептал он.
Она не ответила. Только медленно развела колени под простыней. Между ног — темное влажное пятно. Не ее. Их.
Преступление без наказания