Красные глазки камер погасли. Вальц поклонился и исчез. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Тишина стала невыносимой.
Ригель медленно закатал рукава. Белая рубашка, дорогие запонки. Пальцы — ухоженные, но сильные. Он подошел ближе. Его тень легла на их спины, как клеймо.
— Встать на колени. Как было, — голос ровный, без угрозы. Просто факт.
Тела послушались раньше, чем мозг успел понять. Анна и Лев поднялись на дрожащих руках, прогнули спины, выставили задранные ягодицы. Они знали эту позу лучше, чем собственные имена. Растянутые, красные дырочки подрагивали на холодном воздухе, все еще не сомкнувшись до конца. Из них медленно вытекало — густое, белое, с чужим запахом.
Ригель встал сзади. Молния. Шуршание ткани.
Тяжелый, уже твердый член хлопнул по ягодице Анны.
Он не спросил. Не предупредил. Просто вошел — одним резким, беспощадным толчком до самого основания.
Анна задохнулась. Глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Внутри все обожгло — растянутое, воспаленное, но все еще судорожно сжимающееся вокруг чужака. Через остатки связи Лев почувствовал все: давление, жжение, унижение, будто это его собственную задницу разрывали пополам. Его член, несмотря на усталость и боль, болезненно дернулся.
Ригель трахал ее грубо, глубоко, без ритма — как хотел. Руки крепко сжимали бедра, оставляя синяки. Каждый удар отдавался в матке, в животе, в горле. Анна хрипела, слезы текли по щекам, но тело само подалось навстречу — сыворотка все еще правила.
Через пару минут он вышел — резко, с чавкающим звуком. Не вытираясь, переступил к Льву.
Тот уже дрожал всем телом, зная, что сейчас будет. Вторжение оказалось еще жестче: Ригель вошел одним движением, до упора, с такой силой, что Лев уткнулся лицом в платформу и завыл — тонко, жалко, по-щенячьи. Анна почувствовала это внутри себя: чужой член, толчки, растяжение, стыд. Ее собственный сын, которого она рожала, которого кормила грудью — сейчас стоял на коленях и принимал в себя другого мужчину, как последняя шлюха.
Ригель кончил быстро — два-три глубоких толчка, и горячие струи ударили внутрь Льва. Он задержался на секунду, будто проверяя, все ли вылил, затем вышел. Член все еще стоял, блестящий от смазки и семени.
Он оделся. Ни слова. Только перед выходом бросил через плечо, не оборачиваясь:
— Очистите друг друга. Я не люблю грязь.
Дверь закрылась.
Команда повисла в воздухе, как приговор.
Они медленно повернулись лицом друг к другу.
Глаза — пустые, мутные, с расширенными зрачками. Ни стыда, ни любви, ни ненависти — только остатки программы.
Анна первой наклонилась. Ее язык, дрожащий и послушный, коснулся бедра сына — там, где стекала свежая сперма Ригеля. Соленое. Горькое. Чужое. Лев вздрогнул, но раздвинул ноги шире, подставляясь. Потом наклонился сам — к матери. Его язык прошелся по ее распухшим губам, собирая густые капли, вытекающие из растянутой дырочки. Они лизали друг друга медленно, тщательно, как роботы, которым дали последнее задание.
Когда все было чисто, они просто замерли — лицом к лицу, с привкусом чужого семени во рту.
Связь «Синэстэзина» угасала, оставляя вместо нее черную, вязкую пустоту.
За дверью уже шли следующие шаги.
Где-то в коридоре Вальц открывал новый файл:
«Субъекты А-8 и Б-4. Мать и дочь. Возраст матери — 42. Начало испытаний — 14 декабря».
А здесь, в холодной комнате, Анна и Лев медленно оседали на пол, в липкую лужу, и отключались — два сломанных инструмента, которые больше никогда не станут прежними.
***
Они очнулись в полумраке, будто после долгого наркоза. Теплый свет ламп, две кровати, белоснежные простыни, под которыми они лежали абсолютно голыми. Тела были тщательно вымыты, кожа пахла больничным мылом, но между ног все еще ощущалась чужая, липкая пустота: растянутость,
Ольга 12-ая часть. Теперь и мой муж в курсе.