лицо — раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, по которому текла слюна. Он видел, как ее грудь колышется от каждого удара машины, как ее бедра дрожат в зажимах, и это было невыносимо стыдно и невыносимо возбуждающе одновременно.
— Мам... — вырвалось у него жалобно, почти по-детски.
Анна открыла глаза и встретилась с его взглядом. В этот момент она почувствовала, как ее собственный анус начал пульсировать в такт его — они кончали одновременно, хотя их никто не трогал руками. Она ощущала, как сперма сына бьет мощными толчками прямо в воздух, как ее собственная киска сокращается и выдавливает из себя прозрачную влагу, стекающую по промежности и смешивающуюся со смазкой на механическом хуе.
Они кричали. Громко, непристойно, не в силах больше сдерживаться. Их тела бились в конвульсиях, но зажимы держали крепко — они были просто мясом на вертеле.
— Продолжить стимуляцию после первой кульминации, — все тем же ровным тоном объявил Вальц.
Машина не остановилась. Она даже не сбавила темп.
Второй оргазм пришел быстрее и был уже болезненным — будто из них выжимали последнее. Анна завыла, чувствуя, как ее растянутый анус начинает гореть, как мышцы сводит судорогой. Лев рядом уже не кричал — только хрипел, слезы текли по его щекам, а член, все еще твердый от препарата, снова начал извергаться, хотя семени почти не осталось — только мутные капли.
Третий оргазм был уже пыткой. Они оба дрожали, как в лихорадке, их голоса превратились в сиплые, надломленные всхлипы. Анна чувствовала, что ее сознание расползается, что она уже не человек, а просто дырка, которую долбит машина, и что ее сын рядом — такая же дырка. И эта мысль, вместо отвращения, вызвала еще одну волну унизительного, животного наслаждения.
Десять минут. Всего десять.
Когда наконец манипуляторы с тихим шипением вышли, Анна и Лев рухнули на платформу, как тряпичные куклы. Их ноги не держали. Анусы были раскрыты настежь, красные, блестящие, неспособные сомкнуться. Сперма Льва стекала по его бедрам и капала на пол. Из Анны текло — и смазка, и ее собственные соки, и что-то еще, чего она не хотела признавать.
Они лежали рядом, не в силах пошевелиться, и чувствовали друг друга: запах пота, спермы, унижения. И где-то глубоко внутри — темное, постыдное знание, что часть их уже хочет, чтобы это продолжилось.
Из динамика раздались аплодисменты — редкие, ленивые хлопки, будто зрители в дорогом театре, которым все уже давно приелось. Затем голос Вальца, сухой и торжествующий:
— Протокол «Полевые испытания» завершен. Показатели синхронизации — 99, 7 %. Сенсорная отдача — выше расчетной в три раза. Спонсоры в восторге.
Они больше не были Анной и Львом.
Они были субъектами А-7 и Б-3.
Успешно оттраханными.
Собранными данными.
Тишина упала тяжелым покрывалом. Только два тела, слипшихся потом и спермой, тяжело дышали на мягкой платформе. Внутри все еще дрожала тонкая, ржавая струна «Синэстэзина»: каждый нерв кричал, что они — одно целое. Анна ощущала, как внутри Льва все еще пульсирует смазка, будто она текла по ее собственным кишкам. Лев, в свою очередь, чувствовал, как растянутая, воспаленная дырочка матери медленно сжимается, выталкивая теплую струю наружу — и это было его собственное тело, которое предавали снова и снова.
Дверь открылась.
Вошел Вальц, не поднимая глаз от планшета. За ним — Ригель. Тот самый, чье имя произносили только шепотом. Костюм сидел как влитой, но воротник расстегнут — будто ему было лень притворяться цивилизованным до конца.
Ригель остановился в двух шагах от платформы и просто смотрел. Не на лица. На спины, на дрожащие ягодицы, на тонкие дорожки спермы, стекающие по бедрам. Взгляд был холодный, как у мясника, оценивающего тушу.
Десять писем. Часть I. Письмо четвертое