репродуктивной системы и перейдем к практическим аспектам стимуляции.
Она развернула пергамент. Руки не дрожали. Они разучились дрожать давно. В первые годы ее пальцы отказывались повиноваться, чернила расплывались от слез, которых она не позволяла себе проливать на людях. Сейчас движения были отточены, автоматичны. Как движения опытной шлюхи, подумала она с внезапной, едкой горечью. Но нет. Шлюха хотя бы получала плату и могла выбирать клиентов. Она же была профессором. Профессором, годящимся этим мальчишкам в матери, вынужденным раздвигать ноги и показывать себя по первому требованию.
— Как мы помним, ключевыми эрогенными зонами, помимо гениталий, являются…
Она говорила. Говорила о вещах, которые в другом мире, в другой жизни, были бы для нее сокровенными, личными, деликатными. Каждое научное слово, которое срывалось с ее губ, было ударом по той девушке, которая заучивала наизусть учебники, чтобы доказать свое право на существование. А каждое грубое, уличное обозначение, которое она была обязана употреблять «для ясности», было плевком в ее лицо. Лучшая ученица Хлгвартса. Теперь — живой учебный плакат по тривиальной, похабной анатомии.
— Профессор, — поднял руку высокий блондин с пушком на верхней губе и взглядом, в котором уже укоренилась уверенность хозяина жизни. — В прошлый раз вы говорили об индивидуальных различиях. Можете продемонстрировать?
Тишина в классе стала гуще, насыщенней. Гермиона замерла. Контракт давил ее в этот момент. Магический, нерушимый, выжженный в самом ядре ее магии. «Наглядность в педагогических целях». Фраза отдавалась в ушах издевательским эхом. Педагогических. Она, Гермиона Грейнджер, проводила педагогическую демонстрацию своего обнаженного тела для сборища подростков, которые смотрели на нее не как на учителя, а как на разрешенную, удобную игрушку.
— Конечно, — произнесла она, и это слово повисло в воздухе, холодное и гладкое, как лезвие, приставленное к ее горлу. Она медленно отложила указку. Её разум, всегда острый, начал работать в двух параллельных режимах. Одна часть — профессор, чётко выполняющий процедуру. Другая — наблюдатель, с ледяной, почти научной точностью фиксирующий каждый микро-этап унижения. Она чувствовала, как её пальцы нашли верхнюю застёжку. Металл, отполированный до холодного блеска тысячами таких же прикосновений. Щелчок, отдавшийся в звенящей тишине. Кто-то с задней парты сглотнул. Ей было тридцать восемь. Большинство из них было семнадцати- восемнадцатилетними и годились ей в сыновья. И сейчас они смотрят, как их «профессор», взрослая женщина, начинает раздеваться.
Вторая застежка. Полоска обнаженной кожи между грудями расширилась. Третья. Взгляды, которые раньше скользили, теперь прилипли, стали тяжелыми и плотными. Она видела, как изменились выражения лиц. Расстегнутая застежка открыла почти всю левую грудь. Ее сосок, напрягшийся от холода и унизительного внимания, выступил наружу. Воздух щипнул нежную кожу ареолы, заставив её ещё сильнее сжаться. Это физиологическое предательство тела — реакция на холод, а не на похоть — казалось ей особенно гадким. Её ум тут же прокомментировал: «Сосок, musculus areolae, сокращается в ответ на температурный раздражитель и симпатическую нервную активность, связанную со стрессом». Бесстрастный внутренний голос был последним бастионом её рассудка. Четвертая застежка. Пятая. Шестая. Она уже не смотрела на них. Она смотрела в окно, но не видела неба. Она видела собственное отражение в стекле — смутный силуэт женщины, открывающей свое тело. Самый блестящий ум поколения. И все, что от него требовали сейчас — это знать, как правильно провести языком по вене на мужском члене и не забыть сглотнуть. Гордость, острый и твердый кристалл, некогда составлявший основу ее личности, давно разбился на осколки, которые уже не кололи, они лишь тупо давили изнутри, напоминая о том, что когда-то было целым.
Седьмая застежка расстегнулась. Мантия соскользнула с плеч на пол. Тяжелая ткань упала
Приключения Ольги Твороговой в Премьер-Паласе