с глухим шорохом, оставив её стоять в центре комнаты совершенно обнажённой. Мгновенный прилив холода обжёг кожу, вызвав мурашки. Она сознательно подавила инстинктивное желание скрестить руки на груди или прикрыть лобок. Вместо этого она повернулась к классу плавно, с вымученным, безжизненным достоинством манекена. Её тело стало учебным материалом. Грудь — объект изучения форм и чувствительности. Живот и талия — демонстрация пропорций. Лобок с татуировкой и ягодицы с клеймом — наглядные примеры маркировки собственности. Воздух холодил кожу. Она знала, как выглядит. И знала, что они видят. Не человека. Не профессора. Не Гермиону Грейнджер. Они видели набор функций. Наглядное пособие.
Она демонстрировала, объясняла, говорила ровным голосом. Она указывала на собственную грудь, описывая структуру железистой ткани, и её палец не дрогнул, когда он скользнул по напряжённому соску. Она говорила о лобке, и её взгляд скользил поверх голов студентов, фиксируясь на трещине в потолке. Её голос был монотонным, педагогическим, лишённым каких-либо интонаций, которые могли бы выдать стыд или гнев. Это был голос гида в музее. А внутри мысль билась, как сумасшедшая птица в клетке: «Мне тридцать восемь. Я умнее всех вас, вместе взятых. Я пережила войну. Я любила и теряла. А вы… вы просто мальчишки, которые смотрят на мою грудь и думают, как бы кончить». Но клетка была прочной. Ее спаяли из магического контракта, двадцати лет привычки и отчаяния, которое давно выгорело, оставив после себя лишь холодный пепел смирения.
Урок закончился. Она молча надела мантию, застегнула застежки, чувствуя, как ткань вновь становится барьером, пусть и иллюзорным. Ученики выходили, перешептываясь, перебрасываясь похабными шутками. Один из них, коренастый парень с черными волосами, на прощание шлепнул ее по ягодицам.
— Спасибо за урок, профессор!
Боль была несильной. Унижение — привычным. Она лишь кивнула, собирая пергаменты.
Дорога в кухню пролегала через длинные переходы. Она шла, глядя прямо перед собой, в пол, стараясь слиться с серыми тенями стен. В этот час и в этой части замка коридоры были почти пусты. Она прошла уже больше половины пути, сворачивая в менее оживленный проход рядом с заброшенным крылом, когда из ниши с потрескавшейся статуей волшебницы вышел студент.
Он был высоким, стройным, с темными аккуратно зачесанными волосами и острыми чертами лица. На его мантии был герб старинного, но не самого влиятельного рода. Он выглядел спокойным и уверенным. Он не ухмылялся, как многие. Он просто встал на ее пути.
— Профессор Грейнджер, — произнес он вежливо, почти учтиво.
Гермиона остановилась. Она знала, что будет. Ее тело знало раньше разума. Легкая дрожь, не от страха, а от предвосхищения неизбежного, пробежала по ногам.
— Мне требуется ваша помощь, — сказал он, и в его тоне не было вопроса. Это была констатация. — У меня возникло… напряжение. Перед практическим занятием по зельеварению. Мне нужно сосредоточиться. «Разрядка перед сложной интеллектуальной задачей», — мысленно перевела Гермиона. Инструмент для разрядки — она.
Он не двигался с места, ожидая. Контракт не требовал немедленного падения на колени при виде каждого студента. Но он обязывал подчиниться прямому требованию, если оно не нарушало расписание (а оно не нарушало) и не угрожало ее жизни (что было абсурдно). Отказ вызывал магическую боль, нарастающую волнами, пока не парализует волю.
Унижение, которое на уроке было растянутым, церемониальным, здесь, в пустом коридоре, становится мгновенным, острым, как удар ножом. Она, взрослая женщина, будет стоять на коленях перед этим… этим подростком? Она будет брать в рот его незрелый, пахнущий потом и юношеским самомнением член? Ее горло сжимается от спазма.
— Я понимаю, что это, возможно, не самое удобное время, — продолжил он тем же
Марыся