— как всегда, голый, в ошейнике, с членом, зажатым в клетке.
— Что угодно.
— Ты уверен?
— Да.
— Я хочу увидеть, как тебя унижает мужчина.
Тишина. Он смотрел в камеру — и она видела, как меняется его лицо. Удивление. Непонимание. Страх.
— Что?
— Ты слышал.
— Я не... я не гей.
— Это не про секс. Это про унижение. Про то, что ты готов сделать для меня.
— Я не могу.
— Не можешь — или не хочешь?
— Не хочу.
Она откинулась на спинку кресла. Смотрела на него — холодно, оценивающе.
— Ты сказал "что угодно".
— Но не это.
— Значит, не что угодно. Значит, у тебя есть границы.
— У всех есть границы.
— У моих рабов — нет.
Он молчал долго. Она видела его борьбу — внутреннюю, болезненную. Он хотел дать ей всё — но это было слишком. Даже для него.
— Почему это так важно для тебя? — спросил он наконец.
— Потому что это последняя граница. Последнее, что ты держишь для себя. Своё мужское достоинство, свою гетеросексуальность — ты готов отдать мне всё, кроме этого.
— И ты хочешь забрать это тоже.
— Я хочу, чтобы ты отдал это сам. Добровольно.
— Зачем?
— Потому что тогда ты будешь полностью мой. Без остатка. Без тайных комнат, куда я не могу войти.
Он смотрел на неё. В его глазах было что-то новое — не страх, не сопротивление. Торг.
— Хорошо, — сказал он. — Но у меня одно условие.
— Какое?
— Если это будет мужчина — пусть это будет твой муж.
Теперь молчала она. Он попал в точку — и она это знала. Это было гениально — и невозможно одновременно.
— Почему он?
— Потому что если ты хочешь забрать моё достоинство — я хочу, чтобы это было симметрично. Ты отдаёшь мне своего мужа. Я отдаю тебе себя.
— Это не симметрия. Это...
— Это честно. Если ты хочешь, чтобы меня унизил мужчина — пусть это будет мужчина, который имеет на тебя права. Не случайный человек. Не проститут. Твой муж.
Она молчала. Думала. Сергей никогда не участвовал в её играх. Он знал о них, принимал их — но стоял в стороне. Это было их договором: она получает свободу, он получает её — такой, какая есть. Просить его об этом — значило нарушить договор. Изменить правила. Впустить его в ту часть своей жизни, которую она держала отдельно.
— Это невозможно, — сказала она.
— Тогда моё условие остаётся. Только он — или никто.
Часть двенадцатая. Переговоры
Она не говорила с Виктором три дня. Три дня она думала. Ходила по квартире, курила, смотрела в окно. Думала о Сергее — о его спокойных глазах, о его терпении, о том, как он смотрит на неё, когда она возвращается из своих "командировок". Он никогда не спрашивал деталей. Никогда не требовал отчёта. Просто обнимал её у двери, целовал в лоб, говорил: "Я соскучился".
Она не заслуживала его. Она знала это. И он знал — но всё равно оставался. На четвёртый день она позвонила ему.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Что-то случилось?
— Нет. То есть... да. Но не плохое. Просто... сложное.
— Я слушаю.
Она рассказала. Всё — про Виктора, про его условие, про то, что она чувствует. Сергей слушал молча, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал.
— Ты хочешь, чтобы я это сделал? — спросил он наконец.
— Я не знаю. Я хочу знать, что ты думаешь.
— Я думаю, что это странная просьба. Даже для тебя.
— Я знаю.
— Я думаю, что этот человек — Виктор — он не просто так это предложил. Он хочет чего-то.
Ограничемся этим...