пришедший в себя, всё ещё тонущий в смеси боли, унижения и странного, тягучего возбуждения, послушался на автомате. Его член стоял — каменный, налитой, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Он приподнялся на дрожащих руках и одним движением, глубоким и ровным, вошёл в мать до самого основания. Её влагалище приняло его мгновенно — горячее, скользкое, готовое.
Виктор, всё ещё стоящий за спиной Тома, наблюдал эту сцену с тихой, довольной усмешкой. Мать и сын, соединённые так, как он их научил, исполняющие свои роли с безупречной, отлаженной покорностью. Он не сказал ни слова — только лёгкое одобрение в уголках губ.
Затем он подошёл к их головам и опустился на колени по обе стороны лица Эмили. Его член, всё ещё влажный, возбуждённый, с головкой, блестящей от смазки и остатков спермы, оказался прямо перед лицом Тома.
Эмили не нужно было объяснять. Её губы сомкнулись на его мошонке. Она нежно, но жадно, втягивая тяжёлые яички. Её язык скользил по сморщенной коже, обводил каждую выпуклость, массировал, ласкал, вылизывал с той же методичной тщательностью, с какой Том только что вылизывал её. Она старалась. Она очень сильно старалась понравиться Виктору — единственному, от кого теперь зависела их жизнь. Каждое движение её языка было мольбой, каждое прикосновение губ — обещанием покорности.
А Том, не останавливая ритмичных толчков в теле матери, потянулся вперёд. Его руки легли на бёдра Виктора — сначала неуверенно, его пальцы сильно дрожали, но почти сразу он нашёл нужное положение. Его губы сомкнулись на головке члена Виктора, и он начал сосать. Сначала медленно, пробуя вкус чужой спермы, ещё тёплой и густой, смешанной со смазкой и запахом его собственного тела. Потом увереннее, глубже, впуская член в горло, работая языком так, как учила его мать.
Виктор кончил быстро — и не от нетерпения, а от чистого, почти эстетического удовольствия наблюдать эту картину. Мать и сын, соединённые спереди и сзади, обслуживающие его ртами с синхронной, отлаженной преданностью. Его сперма выплеснулась в рот Тома горячими, густыми толчками, заполняя его до краёв.
Как только Виктор вытащил член из рта Тома, Том наклонился — медленно, почти благоговейно — и глубоко поцеловал мать в губы. Они разделили этот дар Виктора, сперма перетекала изо рта в рот, смешиваясь со слюной, становясь чем-то общим, неразделимым, их собственным таинством. Эмили приняла. Проглотила. И улыбнулась ему глазами.
Виктор поднялся, его взгляд скользнул по их сплетённым телам, по шнурку с гайками, лежащему у края матраса.
— Сколько? — спросил он деловито, уже направляясь к выходу из камеры.
Эмили протянула руку, взяла шнурок. Металлические гайки тихо звякнули друг о друга. Она поднесла его к глазам, быстро пересчитала.
— Семнадцать, — сказала она. Голос её был хриплым, севшим, но твёрдым.
Виктор кивнул, не оборачиваясь.
— Неплохо. Но расслабляться нельзя.
Он шагнул за порог камеры, его шаги глухо застучали по бетонному полу бункера. У самой двери он остановился и обернулся. Его лицо, освещённое холодным светом светодиодных ламп, было спокойным, почти благодушным.
— Сегодня вы молодцы, — сказал он. — Наконец-то все ваши дырочки заработали. Теперь будем закреплять успех.
Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то тёмное, обещающее, неизбежное.
— И не волнуйтесь... ваши дырочки больше не будут простаивать.
Шипение гидравлики. Тяжёлый щелчок замка. Сейфовая дверь с гулким, окончательным звуком встала на своё место.
И мать, и сын остались вдвоём в тишине бункера, нарушаемой только ровным, монотонным гулом вентиляции. Том всё ещё был внутри неё. Она всё ещё гладила его по голове. В бункере остались только звуки их продолжающегося соития, запах секса и еды, и полная, беспросветная реальность их нового
Радость в сексе