за дюймом, заполняя его собой. Том чувствовал, как скользит по чувствительной слизистой этот горячий, живой ствол, как внутренние стенки смыкаются вокруг него, принимая, привыкая, подчиняясь. И когда Виктор вошёл до конца, его лобок плотно прижался к ягодицам Тома, и мальчик почувствовал себя полностью, до предела заполненным, пронизанным насквозь, принадлежащим другому мужчине.
Он ахнул, его тело вздрогнуло, но он не прекратил вылизывать мать. Его язык продолжал скользить по её клитору, по влажным складкам, по пульсирующему входу — это было единственное, что удерживало его здесь, в его теле, не давая провалиться в чистую панику.
Виктор начал двигаться. Его толчки были не такими, как у Эмили — осторожными, обучающими, почти нежными. Они были мощными, размеренными, глубокими, с полной амплитудой. Каждый раз, когда он выходил почти полностью, прохладный воздух касался растянутого, влажного отверстия, а затем следовал новый, влажный, глубокий удар, от которого всё нутро Тома содрогалось. Размеренный ритм его бёдер был ритмом хозяина, берущего то, что принадлежит ему по праву.
Виктор, держа Тома за бёдра своими сильными пальцами и вгоняя в него член до самого основания, усмехнулся. Его дыхание стало тяжелее, но голос сохранял ровную, одобрительную интонацию. Он посмотрел прямо в глаза Эмили, которая продолжала гладить сына по голове, прижимая его лицо к своей промежности.
— Какая же у твоего сыночка сладкая дырочка, — произнёс он, смакуя каждое слово, делая паузу между глубокими, размеренными толчками. — Узкая, тёплая... послушная. Прямо создана что бы принимать члены.
Он перевёл взгляд на затылок Тома, склонённый между ног матери, и его усмешка стала шире.
— Приятно, малыш? Чувствуешь, как настоящий член ебёт тебя в попку? Не то что твой силиконовый дружок, а?
Том ничего не ответил. Только ниже склонил голову и усерднее, глубже приник языком к маминой пизденке, словно пытаясь спрятаться в ней от этих слов, от этого голоса, от того, что происходило у него за спиной.
Том, теряя границы между болью, непривычным ощущением и зарождающимся, предательским возбуждением, продолжал лизать киску матери. Его язык работал ритмично, почти механически, но в каждом движении уже чувствовалась отчаянная потребность оставаться в этом знакомом, безопасном месте — между её ног, лицом к её плоти. Эмили гладила его по голове, пальцами перебирая влажные волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своему клитору, к своему входу, к единственному дому, который у него теперь остался.
Том ничего не ответил. Он только сильнее вжался лицом в мамину пизду, зарываясь носом в её влажные складки, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть, провалиться внутрь неё целиком. Его язык заметался в отчаянном, лихорадочном ритме — он лихорадочно облизывал ее дырочку, проходил между половыми губами, собирая ее смазку, ласкал ее клитор. По его щекам текли слёзы, которых он даже не замечал. Он не хотел слышать, не хотел знать, не хотел чувствовать ничего, кроме её вкуса, её запаха, её тела, которое было для него и убежищем, и единственной реальностью.
Эмили чувствовала его панику каждой клеткой. Она гладила его по голове, пальцами перебирая влажные, слипшиеся волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своей пизденке, к единственному дому, который у него теперь остался.
Эмили чувствовала его панику каждой клеткой. Она гладила его по голове, пальцами перебирая влажные, слипшиеся волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своей пизденке, к единственному дому, который у него теперь остался.
Как только Виктор вышел из Тома, оставив после себя пульсирующую пустоту и стекающую по бёдрам сперму, Эмили потянула сына вверх, на себя.
— Том, быстро, войди в меня, — прошептала она хрипло, почти беззвучно.
Видеосъемки в санатории