белые струи легли на розовый фон: на щёчки, на губы, на ресницы. Она слизывала языком, собирала пальчиками сперму и топинг, и улыбалась виновато и счастливо.
Потом пошёл майонез. Я нашёл банку в холодильнике, открыл, вылил на неё — густой, белый, липкий и жирный. По груди, по животу, по складкам, по попке. Потом какой-то сладкий соус — карамельный, тягучей. Лил на неё, сам ложился сверху — елозил по ней всем телом, скользил, тёрся, целовал. Наши тела стали одной большой липкой массой — майонез, топинг, соус, пот, сперма. Мы сношались в этой смеси, как свиньи в грязи — жадно, мокро, без остановки.
Я входил в неё снова и снова — в киску, в попку, в рот. Кончал на неё — на лицо, на груди, на живот. Она кончала подо мной — несколько раз, дрожа всем телом, крича тихо, по-детски. В какой-то момент уже невозможно было понять, где майонез, где йогурт, где моя сперма — всё смешалось в одну сладкую, жирную, горячую массу.
Мы закончили под утро — лежали на полу, обнявшись, липкие, уставшие, счастливые. Мона уткнулась мне в шею, её щёчки прижались к моей щеке.
— Такую ночь... мы никогда не забудем, — прошептала она.
— Никогда, — ответил я, целуя её в макушку. — Ты — мой самый сладкий грех.
И мы заснули прямо там — в луже нашей любви, среди пустых банок и пакетов, под шум кондиционера и далёкий гул Сингапура.
Моя племянница Лида