поза Лео, развалившегося за столом с вилкой в руке. На белой скатерти стояли две тарелки: перед ним — рыбное филе с гарниром, а чуть в стороне — миска зелёного салата без заправки.
Лео обернулся, вилка в его руке замерла над тарелкой, и кивнул в сторону салата.
— Это тебе.
Элиза кивнула, прикусив внутреннюю сторону щеки. Иногда и дома она ела что-то подобное — «женскую еду», как называла её мать.
Элиза опустилась на колени перед низким столиком, её пальцы осторожно подцепили лист салата, словно она боялась раздавить его неловким движением. Она поднесла его ко рту, чувствуя, как прохладная зелень касается её губ — ни масла, ни соли, только хруст и лёгкая горечь на языке. В школе их учили есть медленно, маленькими порциями, и сейчас она пережевывала тридцать раз, как положено, опустив глаза в тарелку.
Лео откинулся в кресле, следя за тем, как тонкие пальцы Элизы подбирают каждый листик салата с почти церемониальной осторожностью. Его глаза скользили по её обнажённой фигуре — от вздёрнутых коленей до напряжённых мышц живота, втянутых даже сейчас, когда она сидела на полу. В отличие от выхолощенной красоты «породистых» девушек, которых выращивали как декоративных животных, её тело сохраняло следы тренировок: лёгкие синяки на бёдрах, почти незаметные шрамы на запястьях от наручников во время экзаменов, приятные глазу рубцы на попке. Настоящее. Использованное. Его.
Лео встал так внезапно, что его стул скрипнул по полу, заставив Элиза инстинктивно застыть с листиком салата между пальцев. Его тень накрыла её, пока он обходил её сзади, и она почувствовала, как её плечи напряглись под незримым весом его внимания. Его руки скользнули под её руки, обхватывая грудь ладонями снизу, будто взвешивая их, прежде чем большие пальцы нашли соски и сжали их с расчётливой силой — достаточно, чтобы заставить её вдохнуть резко через нос, но не настолько, чтобы она осмелилась выронить еду.
— У тебя красивая грудь, — сказал он, голос низкий и рассеянный, словно констатировал факт о погоде. Его пальцы сжимали её грудь, большие пальцы растирали соски круговыми движениями, уже набухшие и чувствительные после зажимов. Каждое прикосновение отзывалось тупой, сладкой болью, пронизывающей тело до самых кончиков пальцев. Элиза замерла, её дыхание стало прерывистым, но она не осмелилась пошевелиться, даже когда его ногти впились в нежную кожу ареол.
— Господин...
— Хватит, потом траву свою доешь, — сказал он, потянув её за груди наверх. Она почувствовала — у него уже стоял. Он бросил её на кровать лицом вниз, и её тело отпружинило на мягком покрывале, прежде чем она успела подставить руки. Грудь болезненно колыхнулась от резкого движения, но боль тут же растворилась в предвкушении. Элиза приняла позу — голова вниз, попа приподнята, как её учили в классе анальной подготовки. Она автоматически развела колени шире, демонстрируя покорность через доступность, и почувствовала, как её собственные мышцы предательски сжимаются в ответ на холодок воздуха между ягодицами.
Лео скользнул пальцем между её ягодиц без предупреждения, и Элиза почувствовала, как её тело напряглось — рефлекс, который годы тренировок так и не смогли полностью искоренить. Его палец был прохладным, скользким от масла, которое он, видимо, нанёс, пока она лежала неподвижно. Первое касание к её анусу заставило её втянуть воздух через зубы, но тут же выдохнуть ровно, как учили — демонстрируя готовность, а не сопротивление.
— Расслабься, — пробурчал он, больше похоже на просьбу, чем на команду. Его указательный палец давил мягко, но настойчиво, пока её мышцы не поддались, пропуская первую фалангу внутрь. Элиза зажмурилась, сосредоточившись на том, что в школе называли «анальным дыханием»:
Декабрьским вечером.