Мы должны были ехать на выходные в Геленджик — море, солнце, шашлыки, она обещала, что это будет «отрыв по полной». Я даже купальник новый купила, красный, с такими вырезами, что лишнего не спрячешь, да и не хотелось прятать. А Катька в последний момент заявила, что влюбилась, что он зовёт её в Питер, что «ну прости, Софи, ты же понимаешь».
Я понимала. Я всегда понимаю. И всегда остаюсь одна.
Геленджик встретил меня духотой, толпами отдыхающих и полным отсутствием плана. Я сняла маленький домик на окраине, недалеко от пляжа, и первые два дня просто тупо загорала и плавала, разглядывая чужие пары и завидуя им белой завистью. Не тому, что у них есть мужчины, а тому, что им есть с кем пить вино по вечерам.
К третьему дню меня разорвало.
Я выпила бутылку местного вина прямо в номере, надела лёгкое платье, которое даже платьем назвать было сложно — так, кусок ткани на тонких бретельках, — и пошла гулять по пляжу. Ночь, звёзды, шум прибоя, и никого вокруг. Только я и моё дурацкое одиночество.
Я шла босиком по мокрому песку, волны накатывали на ноги, оставляя на коже солёные разводы. В голове шумело от вина, внизу живота — от того, что вино всегда делает со мной, когда я одна.
— Девушка, осторожнее! Там коряга!
Я вздрогнула, замерла. Из темноты вынырнула фигура — высокая, худая, почти прозрачная в лунном свете. Молодой парень, лет двадцать пять, не больше. Длинные, до плеч, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, узкое лицо с острыми скулами, большие глаза, в которых плескалось что-то тревожное, нервное. Одет в старые потёртые джинсы и тонкую рубашку с длинным рукавом, несмотря на жару.
— Прости, — сказал он, останавливаясь в паре метров. Голос тихий, мягкий, с лёгкой хрипотцой. — Я не хотел напугать. Просто тут коряга, можно ногу поранить. Я сам вчера наступил.
Я посмотрела вниз. Из песка торчал корявый обломок дерева, покрытый слизью и мелкими ракушками.
— Спасибо, — ответила я, обходя опасное место. — А вы всегда тут коряги высматриваете?
— Я вообще тут сижу, — он усмехнулся, кивнул куда-то в сторону. — Вон там, на камне. Рисую.
— Рисуешь? Ночью?
— Луна освещает. И звёзды. Лучше, чем днём — никто не мешает.
Я зачем-то пошла за ним. Он привёл меня к большому плоскому камню, на котором лежал раскрытый этюдник, пара кистей, тюбики с краской. На листе, приколотом к планшету, уже проступали очертания моря, скал, лунной дорожки.
— Ты художник? — спросила я.
— Учусь, — он пожал плечами. — В Суриковском, на четвёртом курсе. Сюда приехал этюды писать. Говорят, здесь особая энергетика.
— И как, есть?
— Есть, — он посмотрел на меня. Вблизи глаза оказались светлыми, почти прозрачными, с тёмными крапинками вокруг зрачков. — Особенно сегодня.
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Не от холода — от его взгляда.
— Ты одна гуляешь? — спросил он.
— Подруга слилась, — ответила я. — Как обычно.
— А я всегда один, — он усмехнулся, но как-то грустно. — Не складывается как-то. С людьми.
— Почему?
Он помолчал, глядя на море. Волны накатывали, разбивались о камни, брызги долетали до нас.
— Не знаю. Наверное, потому что я странный. Не такой, как все. С детства — один. В школе дразнили, в институте сторонятся. Я привык.
— Чем же ты такой странный?
— Всем, — он повернулся, посмотрел мне в глаза. — Я вижу то, чего другие не видят. Чувствую острее. Иногда мне кажется, что я сейчас разорвусь от всего, что внутри. А выплеснуть некуда. Только
Моя сестра - врач