ритм не зависел от её настроения, его желание не нужно было угадывать. Он брал — и в этом взятии была честность, от которой у неё внутри всё сжималось не от страха, а от узнавания. Вот оно. То, что не врёт.
И всё же... в этой честности не хватало чего-то. Разнообразия? Остроты? Человек умел делать больно по-разному: то резко входил, то тянул резину, то норовил засунуть пальцы туда, куда не просили. С ним можно было играть в кошки-мышки, можно было злиться, можно было притворяться, что тебе плохо, когда на самом деле хорошо, или наоборот. Это была сложная, запутанная игра, и иногда — только иногда — она приносила плоды, которых Чар дать не мог.
Она провела рукой по животу, чувствуя, как под кожей ещё пульсирует усталость. Вывод складывался сам собой, против воли: люди нужны. Хотя бы для того, чтобы не забыть, каково это — когда тебя разрывают на части по-человечески.
Чар поднял голову, посмотрел на неё, будто спрашивая: о чём задумалась? Она потрепала его по загривку.
— Не бойся, ты у меня один такой, — прошептала она. — Но мне нужно и другое. Понимаешь?
Он не понимал, конечно. Но вильнул хвостом, потому что она говорила с ним, и этого было достаточно.
Прогулка по лесу