в горле, в кончиках пальцев ног, в самом основании черепа.
Пыль поднималась от её дыхания, оседала на губах, смешивалась со слюной. Она ловила ртом воздух, но каждый новый толчок выбивал его обратно. Мир сузился до размеров этой комнаты, до звука его тяжёлого дыхания над спиной, до скрипа половиц под его лапами, до собственных сдавленных всхлипов, которые казались чужими.
А потом внутри что-то пошло иначе. Не взрыв, не судорога — скорее, долгий выдох, который тело делало вместо неё. Спазмы пришли волнами, но не резкими, а глубокими, тягучими, как патока. Они выжимали из неё последние силы, оставляя после себя странное, пульсирующее онемение. Она перестала понимать, где заканчивается боль и начинается что-то другое — они сплелись так плотно, что разделить было невозможно.
Чар кончил почти сразу после этого — она почувствовала, как внутри разливается тепло, глубоко и полно, будто её наливают до краёв. Потом он замер, тяжело дыша, и через минуту осторожно вышел.
Она осталась стоять на коленях, уткнувшись лбом в сложенные руки. Из неё медленно вытекало тепло — она чувствовала, как оно ползёт по внутренней стороне бедра, тяжёлое и чужое. Тело было ватным, чужим, и впервые за долгое время внутри было тихо. Ни голода. Ни мыслей. Только усталость и странный, тяжёлый покой.
Чар лизнул её в плечо — мягко, влажно — и отошёл, сел в стороне, вывалив язык, всё ещё тяжело дыша.
Она подняла голову, посмотрела на него. На его члене, ещё не спрятанном в складки кожи, блестела влажная смесь — её и его. В первый раз, когда она увидела это тогда, в ванной, её вывернуло от одного вида. Сейчас внутри шевельнулось что-то другое.
Она медленно поднялась, колени хрустнули, и на негнущихся ногах подошла к нему. Опустилась на корточки, провела рукой по его боку, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Пёс смотрел на неё спокойно, доверчиво.
Она наклонилась и взяла его член в рот.
Вкус был тот же — горьковатый, солоноватый, чужой. Но сейчас она не зажималась, не давила рвотный рефлекс. Она двигала языком медленно, тщательно, собирая всё, что оставил на нём их танец. Это не было унижением — это было продолжением. Способом сказать спасибо телом, которое только что научилось у него новому языку.
Она чистила его долго, пока он не стал чистым, пока не убрался в складки кожи сам. Потом поднялась, пошатываясь, и вышла на воздух.
На траве ждала аккуратно сложенная одежда. Тело ныло, бёдра саднили от свежих царапин, но внутри, глубоко, всё ещё теплилось то самое — желанное, выстраданное ощущение, что она была наполнена до краёв. Этого хватит, может быть, до следующего раза.
***
Она сидела на траве, прислонившись спиной к тёплой стене домика, и смотрела, как Чар вылизывает лапу. Внутри всё ещё пульсировало то странное, глубокое эхо, которое он оставил в ней. Тело ныло приятно, как после долгой дороги. Но мысли уже шевелились, холодные и цепкие.
Она сравнивала. Не специально — само сравнивалось.
С ним, с маминым ухажёром, было по-человечески шумно и суетно. Он дышал, кряхтел, иногда бормотал что-то пьяное, пока входил в неё. Его руки шарили по телу, и каждое прикосновение было вопросом, на который нужно было ответить правильно, иначе он мог обидеться или, хуже, остановиться. С ним она никогда не знала, чего ждать в следующую секунду, и это держало в напряжении, которое само по себе было частью игры. Особенно в ту последнюю ночь, когда он вдруг захотел по-новому, и ей пришлось учиться на ходу.
С Чаром всё было иначе. Он не спрашивал. Он просто был — тяжёлый, горячий, пахнущий псиной и преданностью. Его
Восьмиклассница