Внутри пахло мышами, сыростью и гнилью. Свет едва проникал сквозь щели в фанерных ставнях, рисуя на полу длинные, пыльные полосы. Обстановка была убогой до смешного.
В углу, у стены, сиротливо жался дощатый стол на одной ножке короче других — он покачивался, если на него надавить. На столе валялась ржавая кружка и огарок свечи, оплывший так, что давно потерял форму. У противоположной стены стояла кровать. «Стояла» — громко сказано. Это был деревянный каркас, на котором лежал голый, продавленный матрас, серый от пыли и времени, с вылезающими наружу пружинами. Больше в домике ничего не было. Ни одеял, ни подушек, ни посуды. Всё, что могло представлять хоть какую-то ценность, давно вынесли мародёры. Даже печка-буржуйка, которая, судя по дыре в стене, когда-то здесь была, исчезла, оставив после себя только ржавое пятно на полу.
Она стояла посреди этой нищеты и разрухи, и внутри неё разрасталось странное, пульсирующее тепло. Это место было идеальным. Никчёмным для всех, забытым, гнилым. И поэтому — её. Здесь можно было делать что угодно. Здесь никто не услышит. Здесь можно было не притворяться.
Чар обошёл домик по периметру, обнюхал углы, потом вернулся к ней, сел у её ног и поднял морду. Его тёмные глаза смотрели на неё с тем самым выражением — не вопросом, а готовностью. Он ждал.
Она опустилась на корточки, провела рукой по его жёсткой шерсти, зарылась пальцами в тёплый подшёрсток. Пёс вздохнул, коротко лизнул её в щёку.
— Здесь, — прошептала она, и голос её был хриплым от пыли и предвкушения. — Мы будем приходить сюда. Ты и я. Хорошее место, правда?
Чар вильнул хвостом, один раз, коротко. Будто согласился.
Она поднялась, отряхнула колени. Внутри всё гудело. Желание, которое гнало её сюда, никуда не делось, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — странное, почти хозяйское удовлетворение. Она нашла. Она создала. У неё теперь было своё, личное пространство для самого постыдного.
— В следующий раз, — пообещала она Чару, глядя на пыльный матрас. — Сегодня просто посмотрим.
Но, выходя из домика и с усилием задвигая дверь обратно, она уже знала, что следующий раз наступит очень скоро. Что она уже не сможет не прийти. И что Чар пойдёт за ней, куда бы она ни повела.
***
Она остановилась у покосившегося забора, пропустила Чара вперёд, в дыру, и сама пролезла следом, цепляясь одеждой за сухие ветки. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха — от нетерпения. Домик стоял на месте, такой же серый и забытый, с заколоченным окном и приоткрытой дверью, которую она в прошлый раз так и не смогла закрыть плотно.
В прошлый раз. Когда она только нашла это место, обнюхала его, как зверь, и ушла, пообещав себе вернуться. Теперь она вернулась.
Чар обежал участок, обнюхал углы, поднял лапу у покосившегося крыльца. А она замерла перед домиком, глядя на тёмный проём двери. Внутри ждало то самое. Но сначала...
Она оглянулась. Участок был пуст, со всех сторон — глухие заборы и высокая, по пояс, жухлая трава. Ни души. Тогда она, почти не думая, стянула с себя толстовку через голову. Бросила на траву, рядом — аккуратно, чтобы не испачкать. Потом спортивные штаны, следом — трусы. Обувь и носки сняла и поставила рядышком, будто собиралась войти не в дом, а в собственную жизнь, которая давно уже стала грязной.
Она осталась стоять посреди участка голая, и холодный воздух тут же впился в кожу тысячей мелких иголок. Мурашки побежали по рукам, по животу, по бёдрам. Она обхватила себя руками на секунду, но тут же опустила, заставила стоять
Штучка