ровно. Странное, пьянящее чувство свободы плеснуло внутри — вот она, вся как есть, без защиты, без одежды, без притворства. Хорошо быть голой. Правильно. Только кожа, воздух и этот забытый всеми клочок земли.
Она усмехнулась своим мыслям и шагнула в тёмный проём двери.
Внутри пахло пылью и тленом. В углу всё так же сиротливо жался стол на кривой ножке, у стены — проклятый матрас с торчащими пружинами. Она встала в центре, на том самом месте, где в прошлый раз только смотрела и решала. Ноги слегка дрожали — то ли от холода, то ли от возбуждения.
— Чар, ко мне, — позвала она, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Пёс, который всё это время сидел у порога и наблюдал за ней, поднялся, неторопливо подошёл и остановился в двух шагах, глядя на неё снизу вверх умными, тёмными глазами.
Она расставила ноги чуть шире плеч и, медленно, словно дразня саму себя, подалась тазом вперёд. Открылась ему. Пригласила.
Чар сделал шаг, сунул морду ей между ног. Холодный, влажный нос ткнулся в самые складки, и она вздрогнула, перехватила дыхание. А потом пошло тепло — его язык, мягкий, влажный, настойчивый, прошёлся по всей длине промежности снизу вверх, раздвигая, смачивая, заставляя мышцы сжиматься впустую.
Она закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. Руки сами легли ему на голову, пальцы зарылись в жёсткую шерсть. Она не направляла, просто держалась, пока он вылизывал её с той древней, животной серьёзностью, которая уже не пугала, а заводила до помутнения.
Каждое движение его языка отзывалось внутри неглубокими, но частыми толчками — как эхо в пустом колодце. Она чувствовала, как там, в глубине, что-то набухает, тяжелеет, требует продолжения.
Когда влаги стало достаточно, когда внутри всё уже пульсировало в ожидании, она мягко отстранилась. Чар поднял морду, облизнулся, глядя на неё.
Она медленно опустилась на четвереньки прямо на пыльный пол. Колени утонули в серой трухе, но она не чувствовала ничего, кроме жара внизу живота. Выгнула спину, насколько могла, откинула голову назад, выпятив задницу вверх и чуть в стороны, шире расставив колени. Поза полной, абсолютной отдачи.
— Малыш, — позвала она хрипло. — Иди сюда.
Чар подошёл сзади. Она почувствовала его дыхание на своей пояснице, потом тёплый нос ткнулся ей в копчик, скользнул ниже. А потом — давление. Тупое, настойчивое, но не туда. Головка упёрлась в промежность, скользнула по влажным складкам, царапнула кожу у самого входа во влагалище.
Она зашипела от боли — когти на его лапах, когда он переступил, чтобы пристроиться удобнее, полоснули по нежной коже бедра. Оставили красные следы. Он снова ткнулся — опять мимо, выше, в крестец.
— Тихо, тихо, — прошептала она, сама не зная, кому — ему или себе.
Её рука сама потянулась назад, нащупала его член — горячий, твёрдый, пульсирующий. Она обхватила его пальцами у самого основания, там, где кожа была тоньше всего, и направила. Головка упёрлась в нужное место — в плотное, сжатое колечко ануса.
— Давай, — выдохнула она и убрала руку, вцепившись ею в пол.
Он надавил. Вошёл не сразу — сначала только головка, растягивая мышцы медленно, как резину, которая вот-вот лопнет. Она замерла, зажмурилась, считая удары собственного сердца — они отдавались в висках, в шее, в кончиках пальцев, впившихся в пыль. Потом он рванул бёдрами вперёд, и ощущение наполненности пришло не волной — ударом, от которого перехватило дыхание.
Внутри словно включили свет в давно тёмной комнате — резко, слепяще, невыносимо. Она застонала в голос, уткнувшись лбом в пыльный пол. А он уже двигался — тем же неумолимым, животным ритмом, от которого каждый толчок отдавался где-то
Ласки