одинокой, несмотря на то что собака всё ещё лежала рядом, облизывая её кожу. "Уже кончилось... но я хочу ещё", — подумала она, протягивая руку, чтобы погладить шерсть на боку пса, и слёзы высохли, оставив только тёплое, болезненное тепло внутри.
***
В комнате пахло остывшим чаем и шерстью. Юная девушка лежала на боку, уткнувшись носом в густой, тёплый мех старого пса. Свет экрана телефона в её руке был единственным источником света, мерцающим в темноте. Она была раздета, и прохладный воздух комнаты касался кожи, но с той стороны, где к ней прижимался Чар, было по-летнему жарко. Его медленное, глубокое дыхание раскачивало его могучий бок, укачивая.
Школьная форма, сброшенная в углу на стул, теперь выглядела не просто чужой, а враждебной. Белая блузка с отложным воротничком, тёмный сарафан. Как она сможет завтра надеть это? Влезть обратно в этот чистый, накрахмаленный каркас приличной девочки?
Из-за стены, из гостиной, доносились звуки. Сначала — просто голоса. Мамин, громкий и немного визгливый от выпитого. И мужской — низкий, сиплый, незнакомый. Потом смех, звон бутылок о стол. Обычный фон таких вечеров. Чар вздохнул, его ухо дёрнулось. Он тоже слышал. Она увеличила громкость в наушниках, пытаясь утонуть в музыке. «Пусть просто посидят и уйдут», — тупо подумала она, уставившись в экран.
Но звуки не утихали. Они менялись. Голоса стали резче. Послышался не то крик, не то сдавленный спор. Что-то упало. Девочка замерла, палец застыл над экраном. «Опять», — с холодной тоской констатировала она мысленно. Музыка в наушниках превратилась в бессмысленный гул. Она вытащила их.
Наступила пауза. Гулкая, тяжёлая. А потом... раздался новый звук. Скрип. Узнаваемый, надрывный скрип дивана. Ритмичный. Нарастающий. Девочка почувствовала, как у неё внутри всё сжалось в холодный комок. Она знала, что будет дальше. Не хотела знать, но знала.
И вот они — приглушённые шлёпки, тяжёлое, хриплое дыхание. И стоны. Материны стоны. Не крики, а те самые, влажные, захлёбывающиеся звуки, которые невозможно ни с чем перепутать.
Она зажмурилась, вжавшись лицом в шерсть Чару. Но это не помогало. Воображение, против воли, начало дорисовывать картину. Тело матери. Движения. Этот мерзкий, шлёпающий звук плоти о плоть теперь приобрёл в её голове постыдную, отчётливую форму.
И тогда, в самый разгар этого влажного хаоса за стеной, промелькнула мысль. Чудовищная, обжигающая, пришедшая ниоткуда.
А что, если... выйти? Сейчас. Открыть дверь. Встать на пороге. И посмотреть. А они... они посмотрят в ответ. И мужчина, может быть, кивнет. А мать... мать протянет руку.
Фраза в мозгу оформилась с пугающей ясностью: «Присоединяйся».
От этой мысли её бросило в жар, а потом в ледяной пот. Сердце заколотилось где-то в горле. Это было отвратительно. Неправильно. Но вместе со стыдом, где-то в самом низу живота, под тонкой тканью одеяла, шевельнулось что-то тёплое, колючее, запретное. Не любопытство. Что-то темнее. Как будто эти звуки будили в её собственном, обнажённом теле какого-то дремлющего зверя, который тоже... хотел.
Чар, почуяв её напряжение, глухо вздохнул и повернул к ней голову. Его влажный, прохладный нос ткнулся ей в плечо, а потом широкий, мягкий язык лизнул кожу от ключицы до подбородка, смывая невидимые следы её внутренней бури. Она обвила его шею руками, прижалась к его могучей голове. Его запах — пыль, шерсть, покой — был простым антидотом к сложному, липкому ужасу из-за стены.
В гостиной наконец стихли стоны, сменившись усталым бормотанием и сиплым смешком, такими же чужими, как и всё остальное. Чар положил тяжёлую голову ей на подушку, захватывая её пространство с тихой, безоговорочной властью.
Мысль о том, чтобы выйти, всё ещё висела в воздухе, как запах после дождя — едкий и
Мистер и миссис X