напоминать ей само о себе. Лёгкий, предательский жар разлился по низу живота — отголосок тех стонов за стеной, которые она пыталась забыть. Она сжала колени крепче.
Потом она услышала лай. Не Чара — более визгливый. Она подняла голову.
Чар стоял, принюхиваясь, рядом с какой-то небольшой дворнягой. Та виляла хвостом и заигрывающе припадала на передние лапы. Девочка нахмурилась, но не стала вмешиваться. Её взгляд скользнул по Чару, по его уверенной позе.
А потом он начал пристраиваться. Его движения стали целеустремлёнными, властными. И тогда она увидела это. Из складки кожи под его хвостом показалось что-то — плотное, красновато-розовое, влажное и живое. Оно выдвигалось наружу, наливаясь размером и твёрдостью, и в её собственной нижней части живота, под тканью школьной юбки, ответно ёкнуло. Не мыслью — сплошным, тёплым спазмом. Она и раньше видела как его член выходил из своего мешочка, когда она мыла его в ванне после прогулки.
Но сейчас это было не просто зрелище. Это было откровение. Та самая, голая и простая механика, лежащая в основе всех тех сложных, грязных звуков из-за стены. И её тело, к её ужасу и стыду, отозвалось на эту простоту. Между её собственных ног стало тепло и влажно — не от страха, а от чего-то древнего и узнаваемого, чего она никогда не хотела в себе признавать.
— Чар! — её голос прозвучал сдавленно, хрипло. — Чар, ко мне! Немедленно!
Пёс на мгновение замер, обернулся. Его взгляд был затуманенным, чужим. Потом он нехотя, с глухим рычанием, отступил. Девочка, чувствуя, как дрожат пальцы и горят щёки, пристегнула поводок. Она не смотрела на него, стараясь не видеть, как тот самый орган медленно скрывается обратно. Но она чувствовала его взгляд на себе и жар в своих самых сокровенных местах. Это было хуже, чем просто увидеть. Это было почувствовать на себе — всем своим предательским телом — ту самую животную правду, от которой она пыталась убежать. И самое страшное было в том, что часть этой правды теперь жила внутри неё, горячая и стыдная, и не собиралась уходить.
***
Девушка шла быстро, почти бежала, таща за собой Чара, который покорно семенил рядом. Парк, скамейки, люди — всё это вдруг стало невыносимым. Ей нужно было туда, где никто не увидит. Где не будет этих оценивающих взглядов, этого давящего воротничка, этого притворства.
Она свернула в лабиринт знакомых дворов, мимо ржавых качелей и разбитых асфальтовых дорожек. Потом — к длинному ряду гаражей с облупленными дверями. Здесь всегда было пусто. Воздух пах ржавчиной, пылью, а ближе к самим гаражам — резкой мочой и чем-то кислым, тухлым.
Она обошла угол последнего гаража, где заросший бурьяном, крапивой и ещё всякой зеленью, пустырь упирался в кирпичный забор. Здесь было тихо. Солнце слепило глаза. Она остановилась, тяжело дыша. Чар сел рядом, его умный взгляд был вопрошающим. Он был её единственным свидетелем. И её единственным судьёй.
Мысль кружилась в голове, горячая и неотступная: Раз уж это природа... Раз уж тело само... Так почему бы не попробовать? Не посмотреть? Чтобы знать. Чтобы перестать бояться.
Сердце колотилось где-то в горле. Руки похолодели.
— Сидеть, — скомандовала она Чару голосом, в котором дрожали только она сама.
Пёс послушно опустился на задние лапы, но его хвост нервно бил по сухой траве. Он чувствовал её напряжение.
Она огляделась. Ни души. Только ветер шелестел сухими стеблями. Она медленно, будто совершая что-то необратимое, задрала скромную школьную юбку. Под ней были простые белые хлопковые трусики. Она зацепила большие пальцы за резинку и стянула их вниз, до щиколоток, а потом сбросила с ноги. Тонкая ткань легла на
Маринкина жопа