неотвратимый. Но рядом был его бок, твёрдый и дышащий, его запах, простой, как земля. И этот мир — тёмный, тихий, понятный — оказывался сильнее. Он не тянул её куда-то, он держал. Прижимал к полу реальности, которая, при всей её странности, была надёжнее той, что шумела за стеной.
И всё же что-то сломалось. Граница стёрлась. Те отвратительные, влажные звуки и это простое, тёплое животное дыхание сплелись в её сознании. Больше не было чёткого «здесь — безопасно, там — страшно и плохо». Было что-то третье: тёмное, общее, зовущее. Зовущее на каком-то языке, который понимали и мать за стеной, и эта собака, и — что самое страшное — какая-то часть её самой.
А школьная форма в углу, с её чистым воротничком и строгими складками, ждала утра. Она ждала, чтобы снова натянуть на неё кожу приличной девочки. И от одной этой мысли по спине пробегала холодная, тошная дрожь. Потому что эта кожа уже не сходилась. Под ней что-то проросло. Что-то чёрное, тёплое и бесстыдное.
Утро было серым. Девочка, уже в школьной форме, тихо вышла из комнаты и направилась в ванную. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её.
И замерла.
Первое, что она увидела, было это. Между бледных, волосатых бёдер мужчины, стоявшего под душем. Отвислый, розоватый член. Вода стекала по нему. Она смотрела на него несколько секунд, не понимая.
Потом она подняла глаза и увидела его лицо. Тот самый мужчина с вечера. Он заметил её и ухмыльнулся. Нагло. Он даже не прикрылся.
Девочка дёрнулась назад и захлопнула дверь. В ушах застучало сердце. Она постояла в коридоре, опершись лбом о стену, потом прошла на кухню. Мать варила кофе.
— Доброе утро, — сказала девочка ровным голосом.
Мать что-то буркнула в ответ, не оборачиваясь.
День в школе прошёл, а она почти не помнила, что было. Она смотрела в окно и видела не деревья, а то самое — мокрое, бледное, ухмыляющееся. Воротничок давил на шею.
После уроков она шла домой медленно, надеясь, что мужчина уже ушёл. Она вставила ключ в дверь. Та открылась не сразу. Потом щёлкнул замок.
На пороге стоял он, мамин ухажёр. В одних тёмных трусах. Они были тонкими, и под тканью явно угадывалась твердая, набухшая форма. Он тяжело дышал, и от него пахло потом и спиртным.
— О, — хрипло сказал он, ухмыляясь. — Здрасьте.
Из глубины квартиры донёсся голос матери. Сдавленный, хриплый:
— Дочка? Сходи, погуляй с собакой. Часик-другой.
Мужчина на пороге хихикнул и посторонился, пропуская её внутрь. В его взгляде было похабное веселье.
Девочка прошла в коридор, глядя в пол. Краем глаза она видела эту выпуклость на его трусах. Чар вышел из комнаты и ткнулся носом ей в ладонь. Она взяла поводок, не поднимая глаз. Всё внутри у неё сжалось от стыда и унижения. Её выгнали. Чтобы они могли продолжить.
Она вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Чар потянул вперёд. Она шла за ним, машинально, чувствуя, как что-то внутри пачкается. Не уличной грязью. Тем, что осталось дома. В липком воздухе. В хриплом голосе матери. В том, как легко её выставили за дверь.
Она сжала поводок крепче. Чар шёл рядом. Его тяжёлое, ровное дыхание было единственным знакомым звуком.
***
Девочка шла по пустынной аллее парка, почти не замечая, куда ведёт поводок. В голове стоял тот же хриплый голос матери: «Часик-другой». И ухмылка того мужчины в дверном проёме.
Она механически расстегнула карабин с ошейника Чара.
— Иди, — буркнула она.
Чар, почуяв свободу, рванул вперёд, к кустам. Она села на скамейку, уставившись в свои колени, пытаясь стереть из памяти утро и вчерашнюю ночь. Но вместо этого тело начало
Родственницы