Солнце уже висело низко, но жара никуда не делась, просто стала липкой и тяжёлой. Во дворе пахло дымом от мангала, жареным мясом, луком и спиртом. Стол, составленный из трёх дверей на козлах, прогибался под тарелками и бутылками. Виктор Петрович сидел во главе, в белой рубашке с расстёгнутым воротом. Седые волосы, мокрые от пота, казались прилизанными ладонью. Он уже третий тост произносил подряд и каждый раз поднимал стопку выше головы.
— За мои семьдесят! — гремел он. — За то, что дожил, за то, что ещё хожу, за то, что ещё могу… ну, вы поняли!
Все засмеялись. Серёга с Олей уже были красные как помидоры. Юра сидел напротив тёщи и улыбался медленно, растянуто. Я заметил это ещё по приезду, а теперь, когда все уже хорошо поддатые, его взгляд стал совсем откровенным. Людмила Ивановна сидела рядом со мной. Она переоделась в лёгкое платье без рукавов с глубоким вырезом. Ткань тонкая, от пота прилипла к телу. Когда она наклонялась за огурцом, я видел край лифчика и блестящую от пота ложбинку между грудей. Она поймала мой взгляд, улыбнулась чуть заметно и положила руку мне на колено, якобы чтобы опереться. Пальцы задержались. Тепло её ладони прошло сквозь шорты.
— Эдик, ты почти не ешь, — сказала она тихо, наклоняясь ко мне. От неё пахло самогоном, духами и женщиной. — Пей хоть тогда, а то отстанешь.
Шашлык пошёл на ура. Все ели жадно, руками, облизывали пальцы. Катя сидела по другую сторону от меня, смеялась, щёки горели. Она уже была навеселе и становилась всё ласковее. Прижималась, целовала в шею без повода. После третьей перемены блюд, тесть достал гармонь. Тётя Валя вскочила первой, за ней Серёга с Олей. Потом дядя Коля потянул тёщу... Она засмеялась, но вышла в круг. Юра смотрел на неё не мигая. Платье облепило тело, обрисовало тяжёлые ягодицы. Когда она развернулась спиной, стало видно очертания трусиков. Юра сглотнул... Катя потянула меня танцевать. Потом пары смешались и я оказался с тёщей. Она положила руки мне на плечи, я ей на талию. Платье было мокрым, ткань скользила. Она танцевала близко... ближе, чем положено. Грудь касалась моей груди при каждом повороте. Я чувствовал твёрдые соски. Она тоже почувствовала, как у меня встаёт и чуть качнула бёдрами. Когда музыка стала медленной, Катя танцевала с Юрой. Его рука медленно сползала ей на попу. Катя не отодвигалась от его прижиманий... Тёща шепнула:
— Пойдём воды попьём… а то я вся горю.
У бочки она наклонилась, вода пролилась по подбородку и между грудей. Она протянула мне ковшик, потом пальцем убрала каплю с моей щеки и поцеловала в уголок рта... коротко, но так, что я замер.
— Пьяная я сегодня… не обращай внимания.
Но глаза говорили совсем другое... Водка закончилась, пошёл самогон. Все пили уже не чокаясь. Голова у меня закружилась крепко. Катя подсела, обняла за шею:
— Ты мой… самый лучший…
Потом она встала и обняла мать сзади:
— Мам, ты сегодня такая красивая…
Тёща повернулась и поцеловала дочь в губы, хотела просто чмокнуть быстро, но задержалась на секунду дольше обычного.
Когда ближе к полуночи гости начали "расползаться", наши родные решили укладываться. Всем были отведены места. Наша комнатка хоть и была самой маленькой, но продуваемой напрямую открытым окном и распахнутыми дверями. Ночная прохлада вытеснила дневную духоту. Тесть рухнул на матрас первым, даже носки не снял толком и через минуту уже похрапывал. Ну он реально устал от праздника. Тёща пошла переодеваться, в летнюю душевую. Мы с Катей зашли в маленькую комнату.
Я стала лесбиянкой!