«Твоя смерть — моя жизнь». Тебе не кажется, что наш убийца — это не просто маньяк, а какой-то чертов философ-паразит? Как будто они этим сексом и гвоздями не женщину убивают, а свою старость лечат?
Харон разогнулся, протирая очки краем халата. — В медицине это называется вампиризм, Олег. В мистике — перенос. А в уголовном кодексе — убийство с особой жестокостью по предварительному сговору. Но знаешь... кольцо действительно интересное. Если найдешь владельца — не спеши его брать под локотки. Тот, кто носит обсидиан с такой надписью, обычно не боится наручников. Он боится только скуки.
Олег ничего не ответил. Он снова вышел на балкон, щелкнул зажигалкой и посмотрел на предрассветный Киев. Город казался огромным кладбищем, где в каждой второй квартире кто-то кого-то «распинает» — если не гвоздями, то словами или изменами.
— Ну что, рыжая, — прошептал он в пустоту. — Кажется, я начинаю понимать, почему ты не сопротивлялась. Ты ведь тоже не хотела этой «святой жизни»? Только тебе забыли сказать, что в этом сценарии — расходный материал.
Олег бросил последний взгляд на рыжую. В рассветных сумерках, пробивающихся сквозь дорогие шторы, она уже не казалась распятой святой. Она казалась сломанной куклой, которую бросили в углу после слишком активной игры.
Он поправил воротник помятого пиджака, чувствуя, как затекла шея. Смерть всегда была для него грязной работой, но эта квартира пахла чем-то похуже трупного разложения — она пахла элитарным гноем.
— Ладно, заканчиваем здесь, — буркнул он, направляясь к выходу.
У порога он обернулся к Паше, который всё еще бережно упаковывал обсидиановое кольцо, будто это был святой Грааль, а не улика с места бойни. Молодой лейтенант выглядел слишком серьезным для этой работы, слишком чистым.
Олег усмехнулся своей фирменной кривой ухмылкой, в которой желчи было больше, чем юмора.
— Да, — бросил он через плечо, кивая в сторону двери. — Жаль телку. Сиськи были классные. Прям как у моей первой жены до того, как она начала жрать антидепрессанты и мои нервы.
Паша замер с открытым ртом, не зная, как реагировать на такой выпад. Его учили уважению к жертвам и этике, а Олег за двадцать лет службы научился только одному: если не превращать трагедию в пошлый анекдот, то к вечеру можно обнаружить себя в петле из собственного галстука.
— Что вы такое говорите, Олег Николаевич... — пробормотал лейтенант, густо краснея.
— То и говорю, Паша. Привыкай. В нашем деле «классные сиськи» — это единственный светлый момент в протоколе осмотра места происшествия. Остальное — кровь, дерьмо и латынь, которую мы с тобой завтра будем разгребать в управлении.
Олег вышел на лестничную клетку, громко хлопнув дверью. Тяжелый дубовый массив содрогнулся, и на мгновение ему показалось, что гвозди в ладонях рыжей скрипнули, прощаясь с ним.
Спустившись к своей старой «Шкоде», он сел за руль и долго смотрел на пустую пачку сигарет. Рука непроизвольно потянулась к бардачку, где лежала припрятанная на крайний случай фляжка.
— «Твоя смерть — моя жизнь», — прошептал он, отвинчивая крышку. — Ну, давай проверим, чья жизнь сегодня победила.
Он сделал глоток обжигающего коньяка и завел мотор. Впереди был короткий сон в пустой квартире и очередной не выносимо длинный день...
Подвал на Подоле пах так, как и должен пахнуть подвал, в котором люди веками прятали либо золото, либо трупы: сыростью, плесенью и чем-то металлическим. Олег спустился по крутой лестнице, стараясь не задевать головой низкие своды.
Старый ювелир, которого в узких кругах звали Абрамычем, сидел под единственной лампой. Глаза его были затянуты белесой катарактой — слепой как крот, но пальцы двигались по золотой проволоке с
Юность