опуская взгляда. — Болезни под названием «магия». Я её вырезала. Под корень.
И она рассказала. Хладнокровно, детально, как отчитывалась бы о сложном научном эксперименте. О теории, объединившей забытую ритуалистику и магловскую науку. О двадцати одной студентке-грязнокровке. О магоботах — самовоспроизводящихся вирусах, чья единственная функция — поглощение любой магической энергии. О том, как они уже очистили Хогвартс и теперь, как чума, расходятся от Британских островов, чтобы за неделю стереть магию с лица всей планеты.
Лицо на портрете стало пепельно-серым:
— Это... немыслимо. Чудовищно. Ты совершила геноцид в масштабах, которые не снились самому Тому!
— Это не геноцид. Это дезинфекция. Избавление от заразы.
— Ты уничтожила невинных!
— Невинных? — Голос Гермионы оставался спокойным, но в нём зазвенела сталь. — Профессор, вы помните Джинни Уизли? Мою лучшую подругу? Её сын, Фред, приходил ко мне на «практические занятия». Весёлый жизнерадостный парень. Он трахал меня с таким азартом... Он называл меня «тётей Гермионой», пока трахал. Предлагал стать его домашней служанкой-любовницей. Он принял этот порядок, как и все они. О сыне Рона я лучше вам вообще ничего рассказывать не буду... Поберегу ваши нервы. Все чистокровные и полукровные гриффиндорцы, когтевранцы, пуффендуйцы, слизеринцы... Им ничего не угрожало! Они приспособились. Они смотрели в другую сторону, когда по коридорам вели новеньких грязнокровок на стерилизацию. Страдали только мы, грязнокровки. Ваш светлый волшебный мир, профессор, оказался миром трусов и конформистов, готовых на всё ради собственного комфорта.
— Были и те, кто сопротивлялся... — слабо попытался возразить Дамблдор.
— И где они все? Мертвы. Или сломлены, как я. А весь остальной магический мир за пределами Британии? Он, как всегда, не вмешивался! Они понаблюдали, как здесь устанавливается новый порядок, и решили не портить отношения с победителями. Магия не объединила мир против зла, профессор. Она лишь дала инструменты для создания более изощрённых форм рабства.
Она сделала паузу, давая словам впитаться.
— Вы вечно давали вторые шансы тем, кто не заслуживал и первых. Таким, как Люциус Малфой, Нотт-старший, Гойл... Верили в их исправление, пока они за вашей спиной копили силу для Волан-де-Морта. Вы возложили бремя борьбы с ним на детей — на меня, на Гарри, на Рона. И мы, само собой, проиграли. Мир, который наступил после, был закономерным итогом вашей политики полумер и иллюзий. Магия, профессор, не просто инструмент. Это яд, который отравляет саму душу общества. Он создаёт касты, вселяет в одних чувство богоизбранности, а других обрекает на участь расходного материала. Такого инструмента не должно существовать. Его нужно даже не запретить, а стереть из реальности. Навсегда.
— Но маглы... их технологии, их войны, их алчность... — начал Дамблдор, но Гермиона резко перебила.
— Маглы выживут. Мои создания равнодушны ко всему немагическому. К их машинам, к их электричеству, к их науке. Да, у них есть свои проблемы, полно. Но они как-то справлялись с ними раньше, как-то справятся и в дальнейшем. Их рабство не прикрыто блеском волшебных палочек и высокопарными словами о «чистоте крови». Мир теперь станет проще. Безопаснее.
— Будут рождаться новые волшебники... — прошептал портрет, но это уже не было возражением, это была констатация ужаса.
— Не будут. Мои создания везде. Они ждут. Любая искра магии будет поглощена, не успев появиться. Подумайте об этом как о... прививке для реальности. Если к нам вдруг когда-нибудь придут магические захватчики из параллельного мира или, не знаю, с другой планеты — то они тут же обратятся в прах.
Она выпрямилась.
— Я жива, но больше не волшебница. Любая моя попытка использовать магию будет тут же нейтрализована. Да и моя волшебная палочка превратилась в труху, как
Неземное удовольствие!