пришло. Она мысленно, через тот самый управляющий контур, отдала единственную простую всеобъемлющую команду невидимой туче:
Поглотите. Всю магию. Всю.
И отпустила их.
Никакого взрыва, никакого рёва. Лишь тихий едва уловимый шелест, похожий на звук песка, сыплющегося в бездонную пропасть. Да и звук ей, скорее всего, почудился. Но Гермиона чувствовала, как невидимая волна хлынула из зала во все стороны. Она просочилась сквозь каменные стены, будто их не было.
В спальнях слизеринцев, гриффиндорцев, когтевранцев и пуффендуйцев, где спали чистокровные и полукровные студенты, в апартаментах преподавателей происходило тихое мгновенное увядание. Любая искра магии в их существе вытягивалась, высасывалась без остатка. Магия была неотъемлемой частью их жизни, их тел. Без неё плоть не могла существовать. Они даже не просыпались. Просто затихало дыхание, тела за секунды теряли влагу, жизненную силу, превращаясь в те же самые хрупкие скелеты в пижамах и ночных рубашках. Домовые эльфы на кухне, застывшие с кастрюлями в руках, обращались в пыль и кости. Привидения, эти сгустки магической памяти, растворялись. Магические портреты пустели, краски на них тускнели и осыпались. Заколдованные свечи гасли. Защитные чары на стенах таяли, как иней на солнце.
Магоботы, множась с каждой поглощённой каплей магии, неслись дальше. Через территорию Хогвартса, через Запретный лес, населённый магическими существами, которые падали замертво, теряя свою сущность. Волна катилась к Хогсмиду, к магическим домам, рассеянным по Британии, к Министерству Магии, к Косому переулку, к резиденции Тёмного Лорда, к его припрятанным крестражам... Никто не мог её остановить, никто её не ощущал. Это не была атака. Это было упразднение самого факта существования.
Гермиона стояла в темноте ритуального зала, одинокая среди праха своих учениц. Она слушала тишину. Ту самую окончательную безжизненную тишину, которую она и заказывала. Мир магии, мир Волан-де-Морта, мир коричневых мантий и унизительных татуировок, мир, где дети её друзей могли с весёлым азартом её насиловать — этого мира больше не было. Он был стёрт. Очищен. Оставлен лишь хрупкий безмагический скелет.
Она сделала шаг, и её нога хрустнула на рассыпавшемся в пыль ребре одной из девочек. Она не вздрогнула. Она лишь почувствовала холодный покой. Её месть свершилась.
Эпилог
Тишина в Хогвартсе была теперь не просто отсутствием звуков, а физической субстанцией. Она заполнила собой каждый закоулок, придавила древние камни, растворила в себе эхо сотен голосов, что когда-то звучали здесь. Гермиона Грейнджер шла сквозь эту тишину, как сквозь густую воду. Под ногами хрустела мелкая серая пыль — всё, что осталось от учеников, преподавателей, призраков... Пыль разносилась по замку сквозняками, дующими из всех щелей. Она не смотрела под ноги. Её путь вёл в восточное крыло, в маленький чулан, где на стене, как забытый артефакт, висел в потемневшей раме портрет Альбуса Дамблдора.
Она наложила на эту комнату запрет, пометив её как неприкосновенную для своих магоботов. Теперь пришло время снять последнюю печать.
Портрет Дамблдора не сидел в привычной позе мудрого созерцателя. Он был скорбно сгорблен, его нарисованные руки сжимали подлокотники кресла, а лицо, обычно излучавшее спокойствие, было искажено немым невыразимым ужасом. Он смотрел в пустоту, но, казалось, видел сквозь стены замка безжизненное царство праха и костей.
— Директор, — произнесла Гермиона, и её голос, ровный и чистый, разбил мёртвую тишину чулана.
Портрет медленно повернул к ней голову. Голубые глаза за очками расширились, в них вспыхнуло узнавание, а затем хлынула волна такой боли и отчаяния, что, казалось, даже краски на холсте должны были потечь.
— Гермиона, дитя моё... — прошептал он, и его голос был сухим, как шелест осенних листьев. — Что произошло? Я чувствую... пустоту. Где все?
— Я положила конец болезни, профессор, — ответила она, не
Экзамен с пристрастием