Песок был горячим, солнце палило прямо мне в лицо. Я едва открыл глаза, не помня абсолютно ничего. Я лишь помнил, как мы с моей мамой отдыхали на пляже, к нам подошел чернокожий парнишка, молодой. Наверное даже мой ровесник. Он угостил нас коктейлем. Мама кокетничала с ним, улыбалась. Еще тогда я обратил внимание, как мама села на стуле возле барной стойке как то по странному. Словно демонстрируя свою фигуру в купальнике. Впрочем, она всегда это делала с незнакомыми мужчинами, в особенности с молодыми мальчишками. А потом...все. Провал в памяти. В первые секунды я подумал, что у меня случился солнечный удар. Но затем, когда я все же смог полностью открыть глаза, мир перевернулся. Голова гудела, во рту стоял привкус дешевого рома и соли. Я попытался пошевелиться, но грубые веревки впивались в запястья и лодыжки, привязывая меня к тяжелому, влажному от прибоя бревну. Я был растянут, беспомощен.
И тогда до меня донесся звук. Чафк. Чафк. Чафк.
Медленный, влажный, отвратительно ритмичный. И стон. Высокий, прерывистый и полный такой боли, что у меня сжалось сердце.
Я повернул голову, песок скрипел на зубах.
В пяти шагах от меня, на полосе плотного песка у самой воды, была она. Моя мама. Ее пышное тело было изогнуто дугой. Ее руки были грубо заломаны за спину и сцеплены в одной огромной, темной ладони. Над ней, приседая с животной силой, возвышался он. Тот самый негр, с которым мы пили. Высокий, мускулистый, с блестящей от пота кожей. Его лицо было искажено низким, сосредоточенным удовольствием.
Он ебал ее.
Его огромный, толстый, черный член, блестящий от смазки( это было трудно назвать смазкой! Густой слой какой то белой субстанции, словно он кончал не переставая) с каждым мощным толчком почти полностью исчезал в ее мясистой заднице. Ее анус, растянутый до немыслимых пределов, был красным, воспаленным ободком вокруг темного ствола. С каждым движением «чафк» раздавался громче, и из ее растянутой дыры вырывался тихий, позорный пердеж, пфффр, смешиваясь с хлюпающими звуками из ее киски, которая ниже, под отвисшими, густыми волосами, обильно текла, оставляя мокрый след на внутренней стороне ее толстых бедер.
— Бляяяяяять! — ее крик был не криком, а протяжным, хриплым стенанием, вырвавшимся, когда он особенно глубоко вошел. Ее щека была прижата к песку, рот полуоткрыт, из него сыпались песчинки. Слезы ручьями текли из ее закрытых глаз, смешиваясь с песком и слюной. — Больно! Аайййй! Моя жопа! Ммммм бляяяять...
Он не отвечал. Его бедра работали как поршни, методично, безжалостно. Каждый удар заставлял все ее тело содрогнуться. Ее огромные, пышные сиськи, обычно гордо поднятые дорогим бюстгальтером, теперь болтались тяжелыми мешками, бешено колотясь в такт его яростным толчкам. Каждый раз, когда он входил, они отскакивали от ее грудины и падали вниз, соски, темные и налитые, чертили по песку. Ее живот, мягкий и округлый, трясся волной. А ее задница... ее огромная, белая, аппетитная задница, которую она так любила подчеркивать обтягивающими платьями, теперь была всего лишь мишенью. Она тряслась, хлопала, ее плоть вздрагивала от каждого удара, а ямочки то появлялись, то исчезали.
— Сынок... ох, блять, сынок... — она открыла глаза, и ее взгляд, мокрый, полный стыда и какой-то дикой, непонятной мне агонии, встретился с моим. — Он... он ебет мою жопу... ммммммммм бляяяяяяять... сынок, мне... ммммммхххххх...
Она закатила глаза, и из ее горла вырвался долгий, низкий стон, больше похожий на мычание удовлетворенной коровы. Мммммхммммммхххх.
Моя Риточка.