— Ого, — хрипло выдохнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление и восхищение. — Нравится, шлюха? А? Отвечай!
Она не ответила словами. Вместо этого из ее горла вырвалось долгое, жалобное, похотливое скуление, ууууухххмммм, и она затрясла задницей еще сильнее, еще быстрее. Ее движения стали резче, наглее. Она вжималась в него, потом отводила таз назад, почти вытаскивая его член, чтобы снова с размаху принять его внутрь. Звук стал громким, хлюпающим, непристойно влажным. Шлеп-чпок-хлюп! Шлеп-чпок-хлюп!
— Да... да.... да... — зашептала она, и это уже не было обращено ни к нему, ни ко мне. Это было обращено к ней самой, к ее телу, предающему ее самым гнусным образом. Каждое «да» было выдохом, стоном, молитвой. Ее пальцы, все еще сцепленные за спиной, судорожно сжимались и разжимались.
Потом она снова уткнулась щекой в песок. Но теперь ее поза была не позой жертвы. Это была поза полной, безоговорочной сдачи. Она подняла свою жопу так высоко, как только могла, широко раздвинув ноги, подставив свою растерзанную, текущую дырку под его следующие, теперь уже ждущие толчки. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. И в этом взгляде не было больше мольбы. Там была пустота. И в самой глубине этой пустоты — тлеющий, позорный уголек удовольствия, которое она уже не могла отрицать.
И она кончала.
Этот оргазм не был похож на предыдущие. Он не сокрушил ее волной. Он накрыл ее медленно, неумолимо, как прилив. Ее тело начало трястись мелкой, непрекращающейся дрожью. Сначала дрожали только бедра, потом дрожь перекинулась на живот, заставив его мягкую округлость ходить ходуном. Потом затряслись сиськи, бешено колотясь в такт ее собственным судорожным толчкам назад, навстречу его члену. Ее ноги вытянулись, пальцы ног впились в песок до судорог.
— Ааааааааахххх... — ее стон был долгим, низким, выходящим из самой глубины легких. В нем не было слов. Только чистый, животный звук разрядки, столь же сильный, сколь и позорный. Ее глаза закатились, показались белки, веки затрепетали. Из ее приоткрытого рта потекла струйка слюны, смешиваясь с песком на губах. Ее анус, который все это время был растянут вокруг его ствола, вдруг начал бешено пульсировать, сжимаясь и разжимаясь судорожными спазмами. С каждым спазмом из него вырывался тот самый влажный, чавкающий звук и новая порция ее собственных соков, смешанных с его уже начавшей выделяться спермой, выплескиваясь наружу, стекая по ее промежности.
Она кончала, и ее тело выгибалось, и она смотрела на меня сквозь слезы и наслаждения, и я видел, как ее губы шепчут что-то, что я не мог разобрать, но понимал всем своим нутром. Она кончала от анального изнасилования. Кончала, будучи стоя раком, униженной, на глазах у своего сына.
Негр, почувствовав бешеную пульсацию ее ануса вокруг своего члена, зарычал. Его терпение лопнуло. Он впился руками в ее поднятые ягодицы, его пальцы вдавились в белую плоть, оставляя свежие синяки, и начал долбить ее с последней, финальной яростью. Его толчки стали короткими, неистовыми, глубокими. Он бил в одну точку, в самую глубину ее прямой кишки, и с каждым ударом мама взвизгивала, но ее взвизг тут же тонул в новом волне конвульсивного наслаждения.
— Бляяяяяяяяяяять! — закричала она, и это был крик агонии и экстаза одновременно. — Кончаю! Кончаю, блять! Кончаю Нахуй! Ааааа! Сынок!
Ее тело бросало из стороны в сторону, но он держал ее мертвой хваткой. Он долбил, долбил, долбил, его яйца шлепались о ее промежность, его пот капал на ее вздрагивающую спину. И наконец, с низким, хриплым рыком, он вогнал себя в нее до
Одна единственная