и рот не вытирай — пусть вкус остаётся у тебя на языке, пока я не разрешу иначе.
Голос её был ровным, почти ласковым — от этой ласковости по спине бежали мурашки. Я встала — ноги дрожали, колени ныли от ковра. Пальцы сами потянулись к подолу платья. Ткань была тяжёлой — пропитанной потом, слезами, их запахами. Я стянула платье через голову — движение медленное, унизительное, ткань скользнула по коже, оставляя холод. Платье упало к ногам — чёрной лужей на ковре, как сброшенная кожа.
Тело обнажилось. Попа горела — багровые полосы от розог пульсировали, каждая из них отзывалась острой болью при малейшем движении. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, соски напряглись от холода и стыда, между ног — липкая, горячая влага, которая уже стекала по внутренней стороне бёдер, предательская, невыносимая. Я стояла — голая, дрожащая, слёзы снова потекли по щекам, горячие, бесшумные.
Маргарита посмотрела на меня ещё секунду — без эмоций, как смотрят на вещь, которую нужно отнести в нужное место.
— Ползи, — сказала она, чуть понизив голос, но в нём появилась сталь. — На четвереньках. До кабинета. И не смей поднимать голову. Если я увижу, что ты осмелилась посмотреть на кого-то в коридоре — порка будет не десять ударов, а тридцать. И не в комнате наказаний, а здесь, в спальне, на глазах у девочек. Шевелись.
Я опустилась — колени ударились о холодный паркет коридора, ладони прижались к дереву, ледяному, гладкому. Каждый толчок вперёд отдавался болью в попе, в коленях, в спине. Слёзы капали на пол, оставляя мокрые следы. Запах коридора — воск, старое дерево, лёгкий дым сигар — смешивался с запахом моего собственного тела: пот, возбуждение, слёзы, унижение.
Дверь кабинета была тяжёлой — дубовой, с резной ручкой. Я толкнула её головой — тихо, как собака. Вошла.
Виктор сидел за столом — силуэт в полумраке, свет лампы падал только на бумаги и его руки. Костюм тёмный, идеально выглаженный, воротник белой рубашки ослепительно чистый. Он не поднял глаз сразу — только пальцы постукивали по столу, ритмично, спокойно, как метроном.
— Подходи ближе, — сказал он тихо, но голос заполнил комнату целиком, низкий, бархатный, с лёгкой насмешкой. — На колени. У моих ног. Не заставляй меня повторять.
Я подползла — медленно, дрожа. Под столом было тесно, темно, тепло от его тела. Запах — одеколон, сигары, кожа ботинок, лёгкий мужской пот. Он вытянул ноги — ботинки чёрные, блестящие, но он снял их сам, медленно, один за другим. Носки тонкие, чёрные, стопы тёплые, чуть влажные от дня.
— Массируй ноги, — сказал он, не глядя на меня, но в голосе была улыбка — тонкая, холодная. — Руками. Медленно. Чувствуй каждую мышцу. Не торопись. Я хочу, чтобы ты запомнила, каково это — касаться меня. И чтобы ты понимала, что это привилегия, которой ты не заслуживаешь.
Я взяла его ступню — кожа горячая, гладкая, мышцы напряжённые под пальцами. Пальцы мои дрожали — скользили от пятки к пальцам, по своду, между пальцами, втирали, надавливали. Он вздохнул — тихо, глубоко, тело расслабилось в кресле. Я массировала — медленно, глубоко, слёзы капали на его кожу, смешивались с потом, оставляли солёные дорожки. Между моих ног жгло — влага текла сильнее, клитор пульсировал, тело хотело кончить, бедра сжимались, подмахивали чуть-чуть — против воли, судорожно.
Он заметил. Голос спокойный, но с лёгкой насмешкой:
— Ты дрожишь. И не только от страха, верно? Тело выдаёт тебя. Но не кончай. Только мы кончаем. Ты здесь для того, чтобы служить, а не для того, чтобы получать удовольствие. Запомни это хорошенько.
Секс с Вероникой