хищник — шевелится так сильно, что меня буквально бросает из стороны в сторону в моих креплениях. Это ослепительная вспышка боли, от которой жабры на моей шее и под рёбрами судорожно раскрываются, выкачивая кислород из воды в бешеном ритме, но нейрочип уже превращает её в сладкий мёд фанатичной любви.
На девятнадцатый месяц наступил момент, ради которого была перестроена личность обычной женщины и создана «русалочка». Мастер превратил финал этого эксперимента в грандиозное зрелище, включив все прожектора и направив объективы подводных камер на своё творение.
— Рожай, моя девочка. Покажи, какая ты идеальная рабыня.
Я висела в толще воды, держась за поручень дрожащими руками. Схватки накатывали — мощные, глубокие, разрывающие. По команде Мастера гидравлические импланты таза пришли в движение, раздвигая титановые распорки и заставляя кости буквально расходиться, освобождая путь плоду. Жабры на её шее и под рёбрами работали на пределе, судорожно пульсируя и выбрасывая облака пузырей в такт её немым крикам.
Боль была спектром: сначала острая, как разрыв тканей, потом волнами — жгучая, тянущая, пульсирующая в тазу, где титан скрежетал о кости. Каждый толчок плода внутри вызывал вспышки — от ледяного ужаса («Я разорвусь!») до горячего восторга («Да, сильнее!»). Вода давила снаружи, жабры горели от перегрузки, молоко хлестало тёплыми струями, мгновенно остывая и обжигая соски контрастом. Я тужилась, кричала — настоящий вопль вышел через жабры булькающим гулом, вибрации которого сотрясали всё тело, но в радио Мастер слышал каждое моё слово: «Мастер! Больно! Но я хочу! Я рожаю для тебя! Я люблю тебя!»
В голове шёл внутренний диалог, пока тело разрывалось: старое «я» в панике: «Прекрати! Это смерть!» Новое, перерожденное, рычало в ответ: «Это жизнь! Это моя цель! Мастер, я дарю тебе сына!» Нейрочип немедленно превращал крики боли в признания в вечной любви и преданности — фанатичные, как молитва своему творцу. Боль переплавлялась в оргазм за оргазмом: каждый разрыв тканей — вспышка экстаза, каждый толчок плода — сладкий удар в клитор, каждый выход облака пузырей — стон удовольствия. Я чувствовала, как матка сокращается, как детёныш скользит, растягивая всё до предела, как горячая кровь смешивается с холодной водой, как молоко бьёт фонтаном. Ужас и блаженство сплелись в один комок: «Я умираю и рождаюсь одновременно».
«Мастер! Больно! Но я хочу этого! Я рожаю для тебя!» — этот шепот транслировался прямо в его наушники, пока она извивалась в воде.
Наконец, когда двухметровый детеныш выскользнул из неё, окрашивая воду кровью и молоком, триумф стал полным. Кай кружил рядом, поддерживая свою самку, пока маленький хищник припадал к её набухшей груди.
Я заплакала под водой, слёзы смешались с водой, жабры трепетали от счастья. Малыш прижался ко мне, начал сосать молоко прямо из моих набухших грудей. Я сделала это... я настоящая морская мать... я его русалочка... я его рабыня... я никогда не вернусь на сушу... Моя психика полностью перестроилась. Я больше не боюсь. Я хочу второго. Я хочу третьего. Я хочу быть только этим — сосудом для его потомства. Я — его вечное творение, обретшее смысл лишь в его воле. В голове звучало: «Спасибо, Мастер. Ты сделал меня богиней и рабыней одновременно».
Кай кружил рядом, поддерживая меня плавником. Наконец огромный детеныш выскользнул — два метра мокрой, сильной жизни.
Мастер заговорил тихо, ласково:
— Ты идеальная, моя русалочка.
Через месяц началась течка. Мастер запретил секс с Каем, пока я не восстановилась, но я безумно хотела снова почувствовать его огромный член. Тело требовало. Я умоляла по радио: «Мастер... пожалуйста... хоть чуть-чуть...» Но он был твёрд: «Нет. Я забочусь о тебе. Ты моя ценность». И от
Медведь и баба