будут бояться тебя. Смотреть и отворачиваться. Ты не сможешь вернуться в ту жизнь. Никогда». Она молчит. Переваривает. Никогда. Слово падает в пустоту и тонет без эха. «Я знаю», — говорит она.
«И ты всё равно хочешь этого? » Вопрос повисает между ними. И впервые за долгое время внутри неё нет борьбы. Нет голоса, который кричит «нет». Нет матери, которая шепчет «будь сильной». Нет Маши, которая спрашивает «ты где? ». Нет офиса, нет кофе, нет серых утренних ритуалов. Есть только тишина. И в этой тишине — тихое, спокойное «да». «Да», — говорит она. — «Я хочу». Он кивает. «Хорошо». Он целует её в лоб. Как ребёнка. Как собственность. Как что-то очень дорогое, что он собирается изменить навсегда. «Завтра я отвезу тебя к врачу. А сейчас — спи. Тебе понадобятся силы». Она закрывает глаза. И впервые за много недель засыпает быстро. Без снов. Без мыслей. Без страха. Утром она просыпается от его руки на своей груди. Солнце светит в окно. Она чувствует спокойствие. Странное, тяжёлое, почти неживое спокойствие. Сегодня я перестану быть собой. Мысль приходит и уходит. Может быть, это и есть свобода.
Запах антисептика режет нос. Она входит в клинику. Выглядит нормально, как любая другая клиника. Но врач (красивая женщина с холодными глазами) знает, что здесь делается. «Вы уверены? » — спрашивает врач. Анна смотрит на Алекса. Он кивает. «Я уверена», — говорит Анна, хотя её голос едва слышен. Наркоз входит через вену. Мир становится тяжёлым. Её глаза закрываются.
Она просыпается в боли. Голова болит. Её уши.. . Её уши большие, мягкие, чувствительные. Они торчат из её головы. Когда она касается их, они дёргаются. Мир звучит иначе с новыми ушами. Громче. Резче. «Не трогай их», — говорит врач. Её глаза. Она закрывает их, но видит в темноте. Ночное зрение. Её зрачки вертикальные, как у кошки. Когда она смотрит в зеркало, она видит чужое лицо. Это не Анна. Это кошечка. Её кошечка. Первый час с новыми глазами она не может смотреть. Близкие объекты расплывались. Она щурится. Мир далеко, но ночью.. . Ночью она видит идеально. Каждый волосок на теле Алекса. Каждую вену. Каждый оттенок его кожи. Это новая форма интимности. Видеть его так полностью.
«Ты красива», — говорит он. Она кусает нижнюю губу (её нижняя губа теперь иная, более полная, красивая). Её уши дёргаются. «Они реагируют на звуки? » — спрашивает она, её голос все ещё хрипловатый. «Да. Это произойдет со временем. Они чувствительны. Это эротично». Он касается её уха. Её тело вибрирует. Когда он касается её в темноте, она видит его идеально. Каждое его движение видно её кошачьим глазам. Её рот (не совсем кошачий, но изменённый, более выразительный) открывается на его члене. Его запах острее. Её слух позволяет ей слышать каждый его стон. Она в своего рода сенсорной перегрузке. Это слишком много и недостаточно одновременно. Когда он входит в неё, её новые глаза видят его идеально в темноте. Она видит его лицо, когда он изгибается в удовольствии. Она видит, как её название пишется на его лице. После, когда он спит, она просыпается несколько раз, потому что её новые ночные уши слышат каждый звук в доме. Её новые глаза открыты в темноте. Она больше не может спать как раньше. Она становится хищником.
Неделю спустя она смотрит на себя в зеркало. Это не она. Это совсем не она. У неё были нормальные уши. Нормальные глаза. Нормальное лицо. Теперь у неё лицо животного. Сильно, красиво, но животное. Она плачет,
Как из меня сделали давалку(часть 1)