шея в ошейнике (скрытом под воротником, но всё равно там). Её тело принадлежит кому-то другому. Она звонит в офис и уходит. Её начальник знает, что она ухажена, но не знает деталей. Никто не узнает деталей.
Её подруга Маша звонит в третий раз. «Анна, где ты? Ты забыла о нас? » Она хочет ответить. Хочет объяснить. Вместо этого она отключает телефон. Мир позади неё закрывается. Впереди только он. Он говорит: «Я не хочу слышать твой голос. Только мяуканье. Только звуки животного». Она пытается говорить. Его рука покрывает её рот. «Нет. Ты понимаешь через мяуканье, молчание, послушание. Слова для людей. Ты больше не человек». Первый день она мяукает. Это звучит странно из её горла. На второй день её голос становится хриплым. На третий день говорить больно. На четвёртый день она больше не пытается. Её голос исчез. Внутри неё исчезает что-то ещё. Возможность быть услышанной. Признание. Надежда, что её голос имеет значение. Она смотрит в зеркало и видит глаза животного, смотрящие назад. Это животное не говорит. Это животное чувствует. «Я хочу сделать тебя совершенной», — говорит он.
Глава 7: Последние дни прежней Анны
Они лежат в постели. Его рука на её груди. Тяжелая, тёплая, собственническая. Её руки вдоль тела — она уже знает, что не имеет права прикасаться к нему без разрешения. За окном ночь. Где-то далеко сигналит машина. Обычный звук из той, другой жизни. «Я хочу сделать тебя совершенной», — говорит он. Она молчит. Она теперь часто молчит. Слова стали тяжелыми, как камни. Их нужно выталкивать из себя с усилием. «Совершенной? » — её голос хриплый. Она почти разучилась говорить. «Да». Он приподнимается на локте, смотрит на неё сверху вниз. В темноте его глаза блестят. «Кошечка с человеческим телом — это только половина. Незаконченный рисунок. Я хочу дать тебе тело, которое соответствует тому, что ты есть внутри».
Он говорит спокойно, размеренно. Как врач, объясняющий диагноз. «Уши. Настоящие кошачьи уши. Ты будешь слышать каждый мой шаг за сто метров. Глаза — зрачки как у кошки. Ты будешь видеть в темноте лучше, чем днём. Язык — шершавый, как у кошки. Ты будешь чувствовать вкусы иначе — острее, глубже. Может быть, когти. Всё, чтобы сделать тебя совершенной». Он говорит, а она смотрит на его губы. Внутри неё тишина. Нет, не тишина. Гул. Как будто кто-то включил вентилятор в пустой комнате. Уши. Глаза. Язык. Когти. Слова падают в неё и тонут. «Алекс». Она произносит это тихо. Почти шепотом. Он ждёт. «Я.. . я не знаю». Это не отказ. Это даже не сопротивление. Это просто растерянность. «Чего ты не знаешь? » — его голос мягкий. Опасный своей мягкостью. «Будет ли это.. . мной». Он улыбается. Уголками губ. Она уже выучила эту улыбку. «А кто ты сейчас, Анна? »
Вопрос повисает в воздухе. Кто я? Она пытается найти ответ. Перебирает в голове слова, как старые фотографии. Женщина. Двадцать восемь лет. Сотрудник офиса. Дочь. Подруга. Та, у которой была мама. Та, у которой была Маша. Та, которая пила кофе по утрам и обжигала губы. Слова рассыпаются. Она пытается удержать их — они утекают сквозь пальцы. «Я.. . не знаю», — говорит она честно. «Вот именно». Он гладит её по голове, запускает пальцы в волосы. «Ты не знаешь, кто ты. Потому что ты ещё не стала собой. Ты — кусок глины. А я могу сделать из тебя скульптуру». Она закрывает глаза. Кусок глины. Странно, но в этих словах нет обиды. Потому что это правда. Она
Раб и Госпожа (заключительные эпизоды)