было. Было сильное, растягивающее, почти жгучее давление, к которому её тело уже научилось относиться как к неизбежности. Это было болезненно, но боль эта была знакомой, почти ожидаемой частью процесса.
И тогда началось самое настоящее. Павел не стал выдерживать ритм, как это делал взрослый мужчина. Его движения были быстрыми, яростными, неотёсанными. Он просто долбил в неё, с силой, на которую были способны только молодые, полные нерастраченной силы парни, пусть и не особо опытные. Его яйца шлёпались о её промежность с мокрыми звуками. Каждый толчок отдавался глухим ударом в низ живота.
Спереди, в такт этим грубым толчкам, член Димы глубже проникал в её горло, вызывая рвотные спазмы, которые она подавляла, несильно стиснув зубы на нежной коже. Слёзы текли у неё из глаз, смешиваясь со слюной. Мир сузился до этих двух точек давления: рвущего растяжения сзади и давящего удушья спереди. И где-то между ними, в глубине её испорченного естества, пульсировало то самое, чёрное, запретное возбуждение. Их энергия, их жадность, их неконтролируемая сила — всё это наполняло её не только физически. Это было иное насилие. Более дикое, более шумное, более откровенное в своей животности. И в этом хаосе она, наконец, могла полностью потерять себя.
Время растянулось, потеряв всякие границы. Оно измерялось теперь не минутами, а сменами позиций, грубыми перехватами её тела, вспышками разной боли и давящего наслаждения.
Она сидела на бедрах Димы, насаживаясь на его длинный, тонкий член, который входил глубоко и относительно плавно. Дима, сидя на мокрой траве, сам двигал бёдрами снизу вверх, его руки осторожно лежали на её талии, как будто боясь сломать. Его лицо было искажено наслаждением, но в глазах читалась какая-то неуверенность, почти вина. Кажется, он всё ещё боялся, что она вот-вот рассыплется или исчезнет, если он будет слишком яростным. Тем временем Павел, стоя перед ней, одной рукой держал её за затылок, другой направлял свой член ей в рот. Он не ждал, пока она приноровится, просто грубо вгонял его в глотку, глухо рыча от удовольствия, когда её ногти слегка царапали его кожу на бедрах. Его не волновало, как она дышит или давится. Важен был только влажный, тугой вакуум и собственный нарастающий трепет в яйцах.
Они снова перевернули её, и на этот раз Павел оказался у изголовья. Он встал на колени, развернувшись лицом к её ногам, так что его мощные, потные бёдра оказались прямо над её лицом, а его член, толстый и налитый, болтался в сантиметрах от её губ. Эта позиция давала ему полный контроль и идеальный угол.
Он наклонился, его руки грубо впились в её волосы, приподняв и зафиксировав её голову. Теперь он смотрел не на её искажённое лицо, а вдоль её тела, на то, как Дима возится у неё между ног. Это зрелище, видимо, лишь сильнее распаляло его. Без предупреждения он направил свой член ко рту и, используя рычаг своего тела и её приподнятую голову, с силой вошёл.
Угол был теперь иным — не сверху вниз, а почти горизонтально, но с уклоном вглубь. Это позволяло ему проникать пугающе глубоко. Его толстый ствол не просто бил по нёбу, а словно проталкивался прямо в горло, растягивая его, заполняя всё доступное пространство. Каждый толчок был методичным, мощным и безжалостным. Он не просто «долбил» — он ввинчивался, используя вес своего тела и мерзкое преимущество позиции.
Ей нечем было дышать. Слезы ручьём текли из её глаз, слюна пузырилась вокруг его члена, выливаясь на подбородок и шею. Она пыталась кашлять, но её тело лишь судорожно сжималось, что, казалось, только больше заводило Павла. Он
Все или ничего