кольце, с сопротивлением начал выходить. Кожа, смазанная кремом, скользила, издавая тот самый, похабный, мокрый звук.
Чавк.
Он был тихим, но отчётливым. Звук разрывающейся вакуумной печати, звук отлипания влажных поверхностей. Она остановилась, когда на поверхности осталась только головка, всё ещё растягивающая её отверстие в тёмную, влажную звёздочку. Потом, так же медленно, опустилась обратно. Глубже, чем в первый раз.
Чмок. Шлёп.
Теперь звук был громче, сочнее. В нём появилась низкая, булькающая нота. Его член проникал внутрь, в самую узкую, самую запретную часть её тела. Егор видел, как её ягодицы раздвигаются, принимая его толщину, как напрягается каждый мускул на её спине.
— «О-о-ох... Господи... – она закатила глаза, её голова упала на руки. – Вот... вот так... Медленно, сынок... Мама сама...»
Она установила ритм. Медленный, тягучий, мучительный. Подъём – долгий, сочащийся звук выхода. Пауза. Спуск – глухое, влажное вхождение, сопровождающееся её сдавленным стоном. Каждое движение было наполнено таким количеством ощущений, что Егору казалось, будто его сознание сужается до одной этой точки контакта. Он чувствовал всё. Каждую складочку, каждое пульсирующее сжатие её внутренних мышц, которые рефлекторно сжимались, пытаясь вытолкнуть захватчика, а потом снова расслаблялись, смазывая его своим внутренним теплом.
— «Да... – бормотала Марина, её слова прерывались на каждом движении. – Мамина... тугенькая... попочка... Она же... ах... для тебя... только для тебя, малыш... Выжимает... выжимает твой хуй... как надо... Чувствуешь?»
— «Чувствую... – прохрипел он. – Мама... так тесно...»
— «Так и надо... – она ускорилась чуть-чуть, и звуковая дорожка стала непрерывной: чавк-чмок-шлёп-чавк... – Чтобы... чтобы собрать всю твою больную, густую... сперму...»
Её ритм начал меняться. Медленные, глубокие погружения сменились более короткими, но частыми движениями. Она уже не поднималась до конца, а двигалась на средней глубине, быстро и ритмично, заставляя его член тереться о самые чувствительные внутренние стенки. Звуки слились в одну похабную, мокрую симфонию. Чаф-чаф-чаф-чпок-чаф-чаф. Это было громко. Неприлично громко для ночного поезда. Каждый чавк, каждый шлёпок её ягодиц о его лобок отдавался эхом в купе, заглушая стук колёс. Марина, казалось, забыла обо всём. Её тело было покрыто лёгким слоем пота, шёлковая ночнушка прилипла к спине. Она ритмично раскачивалась на нём, её ягодицы хлопали по нему с мягкой, но отчётливой силой. Её голова была запрокинута, рот приоткрыт, из горла вырывались непрерывные, низкие стоны.
— «Ох, сынок... сыночек... – она задыхалась. – Как хорошо... как... неправильно хорошо... Мама сидит на хуе своего сына... на своём же... большом... чёртовом... хуе... и ей... боже... так хорошо...»
— «Как блядина, да? Как шлюха, правда ведь?» - внезапно спросила Марина. Она вспомнила тех мальчишек из плацкарта. Она хотела услышать это еще раз.
— «Говори, сынок...я ведь блядина? Трясу жопой...своей толстой жопой на хуе сына...и кайфую...не блядь разве?...»
— «Бля, мам...» - лишь простонал Егор
— «Скажи! Скажи кто я!» воскликнула Марина, и затрясла жопой на его хуе
Её слова, грязные и беззастенчивые, лились на него, как кипяток. Они возбуждали его сильнее, чем любое прикосновение. Контраст между её обычной, строгой материнской ипостасью и этой похотливой, изнемогающей от анального секса шлюхой сводил с ума. Он не выдержал. Его руки, обхватывающие её бёдра, потащили её к себе, пригвоздили к своему члену глубже, чем она сама решалась опуститься.
— «Да, ты блядина! Толстожопая мамочка-блядь!»
— «А-а-а! – она вскрикнула от неожиданности и боли, которая тут же растворилась в море удовольствия. – Да! Вот так! Глубже! Загони... загони его в мамину попку... до самого основания!»
Он сделал это. С силой, которой сам не ожидал от себя, он приподнял бёдра с полки и всадил в неё себя полностью. Его лобок с силой прижался
Начало семейной жизни