Квартиру эту я снял полтора года назад, когда понял, что встречаться с любовницами в гостиницах больше нет сил, да и накладно. Надоело оглядываться, надоело платить почасово, надоело это чувство, что тебя в любой момент могут застукать. Я тогда как раз сдал крупный объект в центре, получил хорошие деньги, и решил: пора.
Риэлторша, немолодая латышка с вечно поджатыми губами, долго водила меня по разным вариантам, пока мы не зашли сюда. Улица Альберта, дом с чугунной лестницей, кошками и запахом времени. Квартира на третьем этаже — обычная двушка, каких много в старых рижских домах. Высокие потолки с лепниной, обшарпанный, но благородный паркет, огромные окна во двор, заросший старыми липами. Мебель оставили прежние хозяева — уехавшая в Ирландию семья: скрипучая тахта, платяной шкаф с мутным зеркалом, кухонный гарнитур ещё советских времён, книги на латышском и немецком на полках, выцветшие гравюры на стенах. Пахло пылью, старыми вещами и чем-то неуловимо чужим.
Я снял сразу. Плачу наличными раз в полгода, хозяйка приезжает из Дублина, забирает деньги, подписывает бумажки и исчезает ещё на полгода. Идеально.
***
Тина появилась в моей жизни случайно. Я вообще не искал любовницу — они как-то сами находились. Но Тина... Тина была другой.
Познакомились на открытии выставки в Arsenls. Я зашёл туда по работе — один из наших партнёров спонсировал мероприятие, надо было отметиться, пожать руки, сделать вид, что мне интересно. Бродил между картин, делал умное лицо, думал о том, как свалить пораньше. И вдруг увидел её.
Она стояла перед какой-то огромной абстракцией, склонив голову набок, и рассматривала её так, будто читала книгу. Светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, из-под которого выбивались пряди. Длинное пальто песочного цвета, под ним — простая водолазка и джинсы. Никакой вызывающей красоты, никакого макияжа почти. Но я смотрел и не мог оторваться.
Я подошёл. Спросил что-то дурацкое про картину — мол, что вы здесь видите? Она повернулась, посмотрела на меня глазами цвета утреннего тумана над Даугавой — серо-голубыми, глубокими, с хитринкой — и ответила. Я уже не помню, что она сказала. Помню только, что её голос — низкий, чуть хрипловатый, с той особой рижской певучестью, которая делает русскую речь здешних немного тягучей, немного ленивой, как чёрный бальзам, — этот голос вошёл в меня и остался.
Тина была русская, но выросла в Риге. Впитала этот город с его медленным ритмом, серым небом и запахом моря. Она училась в Академии художеств на искусствоведа, писала диплом о латышских символистах. Её пальцы, которые я разглядел, когда она брала бокал с шампанским, вечно испачканные углём или масляной краской, пахли скипидаром и чем-то тёплым, женским, неуловимым.
Мы проговорили час. Потом я провожал её до выхода. Потом обменялись номерами. Через неделю она впервые поднялась по этой чугунной лестнице на третий этаж.
***
Я помню тот первый раз до мелочей. Как накрывал на стол — сыр, виноград, бутылка «Риоха». Как помылся под душем, снова оделся и ждал, прислушиваясь к шагам на лестнице. Как открыл дверь — и она стояла, чуть запыхавшаяся после подъёма, с румянцем на бледных щеках, и улыбалась.
Мы пили вино. Говорили. Я рассказывал про стройку, она — про диплом, про преподавателей, про то, как живёт с родителями на противоположном конце города. Я слушал её голос, смотрел, как она поправляет волосы, как облизывает губы после каждого глотка, и чувствовал, как внутри разгорается медленный, тягучий огонь.
В какой-то момент я не выдержал. Потянулся через стол, взял её за руку, притянул к себе. Она подалась легко, будто только этого и ждала.
Маленькая, да удаленькая. Часть 2