целовалась жадно, глубоко, засовывая язык мне в рот, играя с моим языком, посасывая мои губы. Её руки скользили по спине, впивались ногтями.
Я подхватил её на руки — она оказалась легче, чем я думал — и опустил на тахту. Старые пружины жалобно скрипнули. Я навис сверху, чувствуя, как её тело подаётся навстречу.
В тот первый раз всё было немного неловко, немного торопливо — мы слишком долго ждали, слишком хотели друг друга. Я провёл рукой между её ног пальцы сразу утонули в горячей влажности, она была уже мокрая, текучая, готовая. Раздвинул бёдра и вошёл сразу, одним движением.
Она вскрикнула — коротко, удивлённо, и обхватила ногами мою талию. Я чувствовал, как вхожу в неё — туго, горячо, стенки раздвигаются, сжимаются. Головка прошла сразу, и я ощутил, как пульсирует внутри, обхватывает, сдавливает. Влажная глубина, от которой сводит зубы.
Я двигался быстро, не мог сдерживаться — слишком долго ждал, слишком хотел. Каждый толчок — до конца. Член скользил внутри, разгорячённый, налитой. Она стонала мне в плечо, впивалась ногтями в спину, выгибалась навстречу.
Я чувствовал, что подхожу — слишком быстро. Член затвердел ещё сильнее, головка разбухла, дёрнулась раз, другой. Я выдернул в последний момент, перехватил рукой, направил на живот.
Струя ударила ей между грудей — горячо, густо, бело. Ещё струя — ниже, на живот, растеклась тёплой лужей возле пупка. Последняя — совсем слабая, вытекла каплями на лобок, смешалась с её влагой. Член дёргался в руке, выплёскивая остатки, пока не замер, понемногу опадая.
Я смотрел на неё сверху — на сперму, растекающуюся по её коже, на грудь, на живот, на мокрые после душа волосы, разметавшиеся по подушке. Она тяжело дышала, глядя на меня снизу вверх.
— Извини, — выдохнул я: — Слишком долго ждал. И я не знал... не знал, можно ли внутрь.
Она улыбнулась, провела пальцем по животу, собрала сперму, поднесла к глазам, разглядывая.
— Я пью таблетки, — сказала просто: — Всё нормально. В следующий раз можешь кончать внутрь.
Я лёг рядом, притянул её к себе. Сперма липла к нашим телам, тёплая, влажная, но мы не двигались.
***
С тех пор прошло больше года. Ритуал сложился сам собой.
Я приезжал днём, обычно во вторник или среду. В эти дни у неё не было лекций, а у меня находился предлог уехать с объекта пораньше, так как к трём часам я уже не мог думать ни о чём, кроме неё.
Я заезжал в магазин на углу — маленькую лавку с деревянными полками, где продавали сыры, привезённые с хуторов, и вино, которое старик-продавец выбирал сам. Он уже знал меня, знал, что я беру, и только кивал, пробивая покупки. Я брал бутылку сухого белого, козьего сыра с плесенью, горсть винограда, иногда — коробку шоколадных конфет, если было настроение.
На кухне ставил вино в холодильник, раскладывал сыр на тарелке, мыл виноград, выкладывал его горкой рядом. Зажигал свечу — маленькую, в стеклянном подсвечнике, который Тина как-то принесла. Садился за стол и ждал.
Этот церемония успокаивала, настраивала на нужный лад. Я смотрел в окно на липы во дворе, слушал, как где-то внизу возятся кошки, и думал о ней. Представлял, как она сейчас едет в трамвае, как смотрит в окно, как поправляет волосы. Член начинал наливаться уже тогда, просто от этих мыслей.
Тина приезжала обычно через полчаса. Она всегда звонила в дверь — два коротких звонка, один длинный, наш условный знак. Я открывал, и она входила, запыхавшаяся после подъёма, с румянцем на бледных щеках. Мы целовались прямо в прихожей — долго, жадно, прислонившись к стене с выцветшими обоями.
Моя сладенькая теща