что я не хотел её огорчать. Она была слишком дорога мне, чтобы ранить её такими вещами.
***
Тина снимала куртку и уходила в ванную переодеваться, я возвращался на кухню, разливал вино по бокалам. Слышал, как шумит вода, как она напевает что-то себе под нос, и от этого звука внутри разливалось тепло.
Через несколько минут дверь ванной открывалась, и она выходила. На ней был красный шёлковый халат с золотыми иероглифами — тот самый, что я привёз из Пекина полгода назад, когда ездил на строительную выставку. Тогда, в магазине на улице Ванфуцзин, я увидел его в витрине и почему-то сразу подумал о ней.
С тех пор халат стал её любимым. Шёлк мягко струился по фигуре, облегая плечи, грудь, бёдра, иероглифы поблёскивали в свете лампы, когда она двигалась. Полы халата распахивались при каждом шаге, открывая длинные ноги, и она знала это — дразнила, не завязывала пояс, шла медленно, с ленивой грацией кошки.
Я смотрел на неё и улыбался про себя. В шкафу, в спальне, висели ещё несколько халатов — попроще, тоже шёлковые с иероглифами. Я прикупил их там же, в Пекине, для других случаев. Для других девушек, которые бывали здесь в другие дни. Перед приходом Тины я всегда проверял, чтобы эти халаты были надёжно спрятаны в глубине шкафа.
Она садилась напротив, поджимала под себя ноги. Халат сползал с плеча, открывая ключицу, ложбинку между грудей. Она поправляла его — небрежно, не стараясь прикрыться, просто чтобы я смотрел, чтобы ждал, чтобы сходил с ума.
— Нравится? — спрашивала она, проводя пальцем по золотому узору на рукаве.
— Ты знаешь.
Она улыбалась, брала бокал с вином, делала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. И мы начинали говорить. Она рассказывала о дипломе, о преподавателе, который требовал переделать главу в третий раз, о подругах по курсу, о коте, который повадился спать на её подоконнике в коммуналке. Я рассказывал о стройке, о проблемах с субподрядчиками, о заказчиках, которые вечно недовольны. Мы могли говорить часами — о всякой ерунде, о серьёзном. Она была умна, начитана, умела слушать и умела спорить. С ней было интересно даже просто сидеть и пить вино.
Но внутри меня уже разгоралось. Я смотрел, как она облизывает губы, как поправляет волосы, как откидывается на спинку стула, и чувствовал, как член упирается в джинсы, как тяжелеет в паху. Она видела это — и улыбалась. Дразнила.
— Стас, ты меня вообще слушаешь?
— Ага.
— О чём я только что говорила?
— О Дали.
— И что я сказала?
— Что он — гений.
Она смеялась. Я тянулся через стол, брал её за руку, подносил к губам, целовал пальцы — каждый по отдельности, чувствуя языком солоноватый привкус её кожи.
— Пойду в душ, — говорил я.
— Иди.
Я включал воду — горячую, почти обжигающую — и стоял под струями, глядя, как пар заволакивает зеркало. Мылся медленно, с наслаждением, давая воде стекать по лицу, по груди, по ногам. Член уже стоял — твёрдый, налитой, с выступившей на головке прозрачной каплей. Я трогал его, проводил рукой по стволу, но не дрочил — берёг для неё.
Я выходил из душа, заворачивался в халат — чёрный шёлк с золотым драконом, который извивался от плеча до пояса. Купил его в том же пекинском магазине, что и Тинин красный. С тех пор он висел здесь, на крючке за дверью, дожидаясь этих минут.
Я толкнул дверь в комнату.
Тина уже была там. Сидела на тахте, подобрав под себя ноги. В руке — бокал с вином, который я оставил на столике перед уходом в душ. Она сделала
Панель. Машка. Пути назад нет (ч.8) (Продолжение)