ягодицы сжимаются вокруг меня. Её дыхание становится частым, поверхностным, срываясь на всхлипы. Она уже не стонет — она скулит, уткнувшись лицом в подушку, и эти звуки, такие живые, такие настоящие, заводят меня до предела.
Потом её тело выгибается дугой. Она замирает на секунду — и начинает кончать. Её крик — приглушённый подушкой, но такой отчаянный, такой громкий, что я чувствую его всем телом. Она дрожит, содрогается, и я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг меня волнами — раз за разом, выжимая, забирая, благодарные.
Я смотрю на неё и не могу оторваться. На то, как по её спине пробегают судороги, как светлые волосы прилипают к влажной коже, как она замирает на пике, а потом обмякает, тяжело дыша. Но я не останавливаюсь — я чувствую, что сам на пределе.
И когда она, ещё не пришедшая в себя, снова подаётся назад, принимая меня, я понимаю, что больше не могу сдерживаться. Я вхожу в неё до упора, прижимаюсь к её ягодицам, чувствуя, как жар её тела передаётся мне.
Я чувствую, как внутри неё что-то меняется. Сначала просто тепло — глубже, плотнее, чем было. Потом мышцы начинают пульсировать вокруг, ритмично, сильно, выжимая. И я перестаю дышать.
Толчки приходят сами — я их не считаю, не контролирую. Просто чувствую, как внизу живота отпускает.
Она замирает подо мной — ни звука, ни движения. Только пальцы, вцепившиеся в подушку, побелели, да спина напряглась, выгнулась ещё сильнее. Я слышу, как изменилось её дыхание — глубокие, редкие вдохи, будто она боится спугнуть этот момент. Она принимает. Вбирает. Держит в себе.
Когда пульсация стихает, я утыкаюсь лицом ей в спину. Кожа мокрая, горячая, солёная на языке. Подо мной всё ещё вздрагивает, но уже затихая, как вода после шторма. Внутри неё пульсирует — реже, мягче, словно прощаясь.
В комнате тихо. Только наше дыхание, далёкий шум машин за окном, да редкие удары сердца, которые постепенно возвращаются в норму. Ночь за окном начинает светлеть, но до утра ещё далеко.
Боже, — выдыхает она, наконец: — Что это было?
Я не отвечаю. Только целую её между лопаток, чувствуя солоноватый вкус её кожи, и медленно выхожу. Из неё сразу вытекает тёплая струйка — я чувствую это бёдрами, чувствую, как она стекает по её ноге, смешиваясь с её соками, капает на простыню.
Мы валимся рядом, переплетённые, мокрые, обессиленные. Тина поворачивается ко мне, кладёт голову мне на грудь. Её волосы пахнут потом, духами и сексом. Она проводит пальцем по моему животу, лениво, расслабленно.
— Теперь верю, — шепчет она, довольно: — Что в Москве ты мне не изменял.
Я смотрю в потолок и чувствую, как на губах сама собой расползается улыбка. Вспоминаю Алёну и Леру, их шапки с помпонами и две тысячи на такси. Вспоминаю Соню с зелёными глазами, её хрипотцу и стодолларовую купюру, спрятанную в карман джинсов. Вспоминаю Олин танец, Алинины раскосые глаза... И почему-то вместо стыда или страха — только тихое, тёплое удовлетворение. Как будто все эти женщины, все эти ночи были не изменой, а частью пути, который привёл меня сюда, в эту постель, к ней.
Я глажу Тину по голове, вдыхаю запах её волос и ничего не отвечаю. Только улыбаюсь в сторону, пока она не видит.
***
Такси мягко затормозило у её дома. Тина чмокнула меня в щёку, легко, почти невесомо, и, бросив на прощание «пока, Стас», выскользнула из машины. Я смотрел, как она идёт к подъезду — в джинсах, в своей курточке, с пакетом, где лежали духи. На ходу она обернулась, помахала рукой и скрылась за дверью.
Приехал в гости..