Она приподнялась на локте, посмотрела на меня сверху вниз. В зелёных глазах плясали искорки.
— Глупый, — сказала она, целуя меня в ключицу. — Я же вижу, как ты меня хотел. И не надо извинений.
Мы с Тиной полулежали в кровати, и я рассказывал ей про Москву. Про выставку, про бесконечные стенды с экскаваторами и кранами, про скучные переговоры с подольскими, про то, как Володя таскал меня по театрам — мол, культурная программа. Она слушала, полулёжа на подушке, кутаясь в свой красный шёлковый халат с золотыми иероглифами — тот самый, из Пекина.
Я поднялся, достал из холодильника бутылку белого вина — припасённую специально для таких недоговорных вечеров. Разлил по бокалам, протянул ей. Тина взяла, отпила глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. Халат её распахнулся, открывая ложбинку между грудей, гладкую кожу живота, начало бёдер. Она сидела, подобрав под себя ноги, и этот жест — такой естественный, такой её — заставил меня замереть.
Я смотрел на неё, на то, как свет лампы скользит по её ключицам, по шее, по влажным после душа волосам, рассыпанным по плечам. Халат то и дело сползал, открывая то одно, то другое — и я ловил себя на том, что уже не слушаю, о чём она говорит, а просто смотрю. На изгиб её шеи, на родинку чуть выше ключицы, на то, как вздымается грудь при каждом вздохе.
Она заметила мой взгляд, улыбнулась уголком губ.
— Что? — спросила тихо.
— Ничего. Просто ты красивая.
Она смущённо поправила халат, но я видел, что ей приятно. На щеках выступил лёгкий румянец, и она снова отпила вино, чтобы скрыть улыбку.
А я смотрел и чувствовал, как внутри снова разгорается знакомое тепло. Там, под шёлком, было её тело — которое я знал наизусть, но каждый раз открывал заново. И сейчас, после всех московских приключений, после всего, что было, я понял, что хочу её снова. Прямо сейчас. Нестерпимо.
Я поставил бокал, пододвинулся ближе и положил руку ей на колено. Кожа была горячей, гладкой, бархатистой. Она взглянула на меня, и в её глазах мелькнуло то самое — понимание, предвкушение.
— Ты чего? — спросила шёпотом.
Вместо ответа я потянул за край халата, открывая плечо. Потом поцеловал его — медленно, чувствуя, как она вздрагивает. Потом шею. Потом ключицу. От неё пахло вином, духами и чем-то неуловимо родным.
Халат сполз совсем, открывая грудь. Я провёл пальцем по соску, и он тут же затвердел под моей рукой. Она выдохнула, чуть прогнулась, подставляясь.
— Я снова хочу тебя, — сказал я хрипло.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Поставила бокал, повернулась ко мне и положила руки мне на плечи. Её пальцы скользнули по затылку, зарылись в волосы.
Мы целовались долго, нежно, смакуя каждый миг. Её губы были мягкими, тёплыми, с привкусом вина. Она запустила пальцы в мои волосы, притягивая ближе, и я чувствовал, как её язык играет с моим.
Потом она оторвалась, посмотрела на меня долгим взглядом и начала медленно спускаться вниз. Целовала шею, грудь, живот, оставляя на коже влажные, горячие дорожки. А когда оказалась между моих ног, взяла член в руку, погладила, поднесла к губам и посмотрела на меня снизу вверх.
В её глазах была та самая хитринка, смешанная с нежностью. Она провела языком по головке — медленно, смакуя, собирая выступившую каплю. Потом взяла в рот — не спеша, глубоко, до самого основания.
Я откинулся на подушки и закрыл глаза. Её губы, её язык, её дыхание — всё это было таким родным, таким правильным. Она
Одногруппница