Категории: Измена | Зрелые
Добавлен: 10.03.2026 в 01:54
так, что казалось — дети в коридоре услышат.
Он ответил на четвёртом гудке.
— Алло, мам? — голос Лёхи был спокойный, чуть сонный, как будто он только проснулся.
Тамара сглотнула. Горло пересохло.
— Лёш... ты где? Ты опять не придёшь ночевать?
Пауза. Она услышала, как он закрывает дверь и кому-то говорит привет.
— Да, мам. У друга останусь. Проект доделываем. Не волнуйся.
Она прижала телефон сильнее к уху, пальцы побелели.
— Лёш... я волнуюсь. Ты который день... не дома. Папа говорит — большой парень, но я... я не сплю ночами.
Ещё одна пауза. Она услышала, как он тихо усмехнулся — почти неслышно, но она уловила.
— Мам, я в порядке. Всё нормально.
Тамара закрыла глаза. Голос дрогнул.
— Лёш... послушай... я... последние ночи... мне снится... что кто-то... приходит ко мне. В постель. И... делает... всякое. И это... очень похоже на тебя. На твой запах. На твой... — она запнулась, не смогла сказать «член». — Я просыпаюсь... Это... ты?
Тишина была долгой. Тамара услышала, как он дышит — медленно, ровно.
Потом — тихий, почти ласковый голос:
— Мам... это сон. Ты просто устала. Много работаешь. Организм... сам себе придумывает. Не думай об этом.
Она вздохнула — еле слышно.
— Но я... чувствую тебя. Всё... как будто ты. Лёш... если это ты... скажи. Я... я не злюсь. Я просто... хочу знать.
Он вздохнул — почти театрально.
— Мам, это не я. Я твой сын. Я бы никогда... Ты же понимаешь.
Она коротко кивнула — хотя он этого не видел.
— Понимаю... Прости. Я... наверное, схожу с ума.
— Не сходишь. Просто отдохни. Я скоро буду дома. Обещаю.
— Хорошо... — прошептала она. — Будь осторожен.
— И ты. Люблю тебя, мам.
Гудки.
Тамара стояла ещё минуту, глядя в пустоту. Потом вытерла слёзы рукавом кофты. Посмотрела на часы — через семь минут звонок на урок. Она глубоко вдохнула, поправила волосы, взяла журнал и вышла в коридор.
Класс 3 «Б» шумел, как всегда перед уроком: кто-то бегал между партами, кто-то рисовал на доске, кто-то жевал жвачку. Тамара вошла, хлопнула журналом по столу — привычный жест, чтобы утихомирить.
— Здравствуйте, дети. Садитесь.
Они сели — быстро, но без особого страха. Она учительница младших классов — добрая, но строгая, когда надо.
Она открыла журнал, начала перекличку — голос ровный, привычный:
— Абрамова... Белов... Васильева...
Но мысли были далеко.
Она стояла у доски, держала мел, а в голове — только одно: член сына. Не абстрактно. Конкретно. Как он входил в неё — медленно, глубоко, заполняя до предела. Как головка упиралась в самую точку, от которой внутри всё сжималось. Как он пульсировал, когда кончал — горячо, густо, заполняя её так, что потом вытекало по бёдрам целыми каплями. Как он пах — знакомо, по-домашнему, по-сыновьи, но в то же время — как мужчина.
Она почувствовала, как между ног снова становится влажно. Трусики — простые, хлопковые — моментально намокли. Соски затвердели под блузкой, проступили сквозь ткань. Она сжала бёдра — незаметно, но сильно. Это только усилило ощущение.
Один из мальчиков — Ваня Смирнов — поднял руку:
— Тамара Ивановна, а почему у вас щёки красные?
Она вздрогнула. Улыбнулась — вымученно.
— Жарко просто, Ванечка. Отопление работает.
Но внутри всё горело.
Она повернулась к доске, начала писать тему урока: «Сложение и вычитание в пределах 20». Мел дрожал в руке.
А в голове — только одно: «Он сказал, что скоро будет дома. Он придёт. Он войдёт в меня. Снова. И я... кончу. Опять».
Она сжала бёдра ещё сильнее. Клитор пульсировал в такт сердцебиению.
Урок длился сорок пять минут.
Для Тамары Ивановны он длился вечность.
Она объясняла, проверяла тетради, хвалила, ругала — всё механически.
Наука, как есть