Позже, когда он уже мыл тарелки (его постоянная обязанность после ужина матери), Ирина вышла на кухню, закурив новую сигарету. Облокотилась о стол и смотрела на него оценивающим, тяжёлым взглядом.
– Что с тобой сегодня? – спросила она без предисловий. – Весь беспокойный какой то...в школе чего случилось? Опять двойку схватил?
– Нет, – тихо ответил Никита, оттирая жир с тарелки с таким усердием, будто хотел стереть с неё эмаль.
– Тогда что? Говори, не заставляй меня вытягивать из тебя информацию.
Он молчал. Глаза упёрлись в раковину. Руки дрожали.
– Никита! – её голос грохнул, как удар грома. Он вздрогнул, и тарелка со звоном выскользнула у него из рук, ударившись о дно раковины, но, к счастью, не разбилась.
– Один... один урод, – выдохнул он, чувствуя, как горит лицо и шея. – Он... он говорит...
– Говорит что? – Ирина прищурилась, в её взгляде мелькнул не интерес даже, а скорее азарт, как у хищницы, учуявшей слабость жертвы.
– Что он... что он тебя... – Никита сглотнул, голос сорвался на шепот. – В зад... трахнуть хочет.
Наступила тишина. Только вода журчала из крана. Потом раздался хриплый, откровенно громкий хохот. Ирина закатилась, откинув голову назад, её грудь тряслась под майкой.
– А-а-а, блять! – выдохнула она сквозь смех, вытирая мнимую слезу. – Так это ж твой «дружочек», Лешка-то? Ну конечно, этот мудозвон! Ну, и что? Пусть болтает. У него, у этого сопляка, кроме языка, ничего и не выросло ещё. Расслабься, сынок. Не обращай внимания.
Но Никита не мог «расслабиться». Эти слова, этот смех – они не принесли облегчения, а лишь усилили чувство собственной ничтожности. Она смеялась. Над ним. Над его страхами. Ей было всё равно.
Прошло несколько дней. Унижения в школе продолжались. Леха стал изощреннее. Теперь он не просто говорил, а подробно, смачно описывал, что он будет делать с Ириной Владимировной, как он её «поставит раком», как будет «разбивать её смазанную дыру». Дружки Лехи подхватывали, добавляли свои мерзкие детали. Никита ходил, опустив голову, стараясь стать невидимкой - бесполезно.
В тот вечер у него не было дополнительных занятий. Ирина, как назло, закончила работу пораньше и, встретив его у ворот колледжа, буркнула: «Пошли, поможешь сумки донести». Они шли через двор, мимо гаражей – короткой, но не самой приятной дорогой. Никита шёл чуть позади, волоча её огромную сумку из дешёвого блестящего пластика. Он думал о том, как бы поскорее оказаться дома, спрятаться в комнате.
Ирина шла впереди, уверенной, размашистой походкой, её короткая импортная джинсовая юбка буквально впивались в округлые, мощные ягодицы, ритмично покачивавшиеся при каждом шаге. Она была без куртки, в тугой кофте, обрисовывавшей каждую линию её тела.
Именно в этот момент, из-за угла гаража, донесся тот самый, ненавистный, гнусавый голос, срывающийся на хрип:
– Бляяя... Вот это жопа, пацаны! Смотри-ка! Я б в это очко глубоко засадил!
Никита замер. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, заливая щёки, уши, шею горячим, стыдливым румянцем. Он узнал этот голос. Узнал и похабный смех, который его поддержал.
Ирина остановилась. Но не замерла, нет. Она медленно, почти лениво повернула голову в сторону гаража. На её лице не было ни страха, ни гнева, ни даже удивления. Там была... ухмылка. Широкая, нагловатая, растянувшая её накрашенные губы.
– О, – протянула она тихо, с наслаждением. – А вот и наш герой-любовник объявился.
И прежде чем Никита успел что-то понять или сказать, Ирина развернулась и пошла. Не прочь, а прямо на них. Её походка изменилась – стала ещё более вызывающей, покачивание бёдрами нарочитым, почти театральным.
Как я лежал в детской психбольнице