Не просто ягодицы. Это была жопа! Две огромные, невероятно сочные, идеально округлые полусферы, закованные в ажурное чёрное кружево трусиков-стрингов. Ткань была натянута до предела, впиваясь в мясистую, смуглую плоть, образуя глубокие, соблазнительные складки по бокам. Трусики были настолько узкими, что почти исчезали в щели между её ягодицами, оставляя открытыми мощные, выпуклые булки. Кожа на них казалась гладкой, как шёлк, слегка блестящей под светом люминесцентных ламп, и на ней проступал лёгкий, золотистый загар, контрастирующий с белизной полосок от купальника выше.
Но самое гипнотическое было в движении. Когда она резко дернула юбку, эта массивная, тяжёлая плоть затряслась. Сначала это была волна – глубокая, медленная дрожь, пробежавшая от крестца к округлым низам. Потом, когда колебание улеглось, плоть продолжала пружинить – мелкой, частой, живой дрожью, будто желе, по которому ударили. Каждая ягодица независимо колебалась, напрягалась и расслаблялась, демонстрируя свою упругую, податливую структуру. Тонкие кружевные лямки стрингов врезались в глубь межъягодичной щели, подчёркивая её глубину, и вся эта массивная конструкция из плоти и кружева на мгновение замерла в воздухе, представляя собой самую похабную, самую вызывающую демонстрацию, которую только можно вообразить.
Леха ахнул. Не произнесённый звук, а скорее хриплый выдох, как у человека, получившего удар в солнечное сплетение. Его глаза вылезли из орбит, став круглыми и влажными. Витёк и Семён просто застыли с открытыми ртами, их взгляды прилипли к этой трясущейся, монументальной плоти.
Ирина замерла в этой позе на пару секунд, давая им насмотреться. Потом, не опуская юбку, обернула голову через плечо. Её профиль был отточенным, а взгляд – ледяным и насмешливым.
– Ну что, сопляки? – её голос прозвучал грубо, хрипло, с привычной уже похабной интонацией. – Уверен, что осилишь такую задницу? – Она специально растянула слова, вкладывая в них всю мерзость. – Или у тебя, Лешка, глядя на это, уже вся кровь из головы отхлынула в единственное место, которое у тебя хоть как-то работает? А может, и там уже всё сдулось от страха?
Она медленно, с преувеличенным пренебрежением, провела ладонью по своей обнажённой, трясущейся плоти. Шлёпок не прозвучал. Это был шлепок – глухой, сочный, влажный звук, от которого по её ягодице пробежала новая, медленная волна. Плоть затрепетала, приняла удар и отдала его обратно эхом по всему её телу.
– Вы все, пацаны, – продолжала она, обращаясь уже ко всей троице, – вы только и можете, что дрочить на такие жопы в своих вонючих комнатах. Смотреть порнуху, где у таких же, как я, шлюх, всё трясётся, и кончать в тряпку. А когда живая, настоящая, горячая жопа перед вами – вы языки в жопу засовываете. Небось, у всех троих уже в штанах мокро от одного вида.
Она наконец повернула голову дальше, и её взгляд, острый как бритва, упал на Никиту. Он стоял, вжавшись в стену, его лицо было багровым от стыда, а глаза – полными ужаса и какой-то непонятной, запретной фиксации на той самой трясущейся плоти, что принадлежала его матери.
– Правда ведь, сынок? – бросила она ему, и в её голосе не было ничего материнского. Только похабное, циничное подначивание. – Правда, что вы только дрочить и способны? Ты уж точно знаешь. И этот, их предводитель, – она кивнула в сторону Лехи, – думает, что он сейчас меня, такую, возьмёт. Что он своим писюном-спичкой сможет проникнуть в это. – Она снова шлёпнула себя по ягодице, и на смуглой коже остался алый, отчётливый отпечаток ладони.
Никита не мог вымолвить ни слова. Он кивнул, едва заметное, судорожное движение головы. Его мир
Экзекуция в роще