огни города. Ещё только десять вечера, а, кажется, что прошла целая жизнь. И впереди — вся ночь.
Лена разливает шампанское по бокалам, последнее, со дна бутылки. Пузырьки поднимаются вверх, играют на свету.
— Ну что, — поднимает она бокал, глядя на меня с теплотой: — За Настьку! За то, что теперь она наша. Окончательно и бесповоротно.
— За Настю! — подхватывают Паша с Женей, и их голоса звучат искренне, тепло, по-настоящему.
Я пью. Пузырьки щекочут горло, холодное шампанское смешивается с теплом внутри. Лена закуривает косяк, затягивается глубоко, держит дым, щурится, выдыхает в потолок — и передаёт мне.
Я беру уверенно, как своя. Смотрю на тлеющий кончик, подношу к губам, глубоко затягиваюсь. Дым заполняет лёгкие, я держу его, чувствуя, как голова начинает приятно кружиться, как тело расслабляется ещё сильнее, как мышцы будто тают. Выдыхаю в потолок, слежу, как дым плывёт кверху, смешивается с полумраком.
— Молодец, — кивает Паша: — Быстро учишься.
Я улыбаюсь, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мне легко. Мне свободно. Мне кайфово.
Паша пересаживается к Лене, они начинают целоваться. Я смотрю — это красиво, по-настоящему. Его руки скользят по её телу — по спине, по талии, по бёдрам. Она выгибается, отвечает, её пальцы зарываются в его волосы. Я чувствую, как от этого зрелища внутри снова начинает закипать кровь.
А потом она вдруг сползает с дивана. Плавно, как кошка. Опускается на колени прямо перед ним, на пол, на мягкий ковёр. Между его ног.
Я замираю. Сердце пропускает удар.
Паша откидывается на спинку дивана, разводит колени чуть шире, смотрит на неё сверху вниз с этой своей ленивой, довольной улыбкой. В его глазах — предвкушение, голод, желание.
Лена берёт его член в руку. Медленно. Я вижу, как её пальцы обхватывают ствол — он уже твёрдый, набухший, готовый. Тёмно-розовая головка блестит, вены проступают по всей длине, пульсируют. Она проводит по головке большим пальцем, собирает прозрачную капельку смазки, подносит к губам, медленно лижет. Не отрывая взгляда от Паши.
— Сладкий, — выдыхает она, проводя языком по головке, и заглатывает.
И берёт в рот.
Глубоко. Сразу. До самого основания. Паша запрокидывает голову, стонет — низко, гортанно, с хрипом. Его пальцы зарываются в её мокрые, ещё влажные после душа волосы, сжимают, направляют.
Я смотрю, не отрываясь. Как заворожённая.
Она двигается ритмично, глубоко, смакуя каждое движение. Её голова ходит вперёд-назад, щёки втягиваются, когда она высасывает воздух. Слюна течёт по подбородку, блестит в свете свечей, капает на грудь, стекает по животу. Иногда она вынимает член почти полностью, только головку оставляет во рту, водит по ней языком — по кругу, вдоль, дразнит, играет, а потом снова заглатывает целиком, до самого горла.
Паша стонет, сжимает её волосы сильнее, направляет ритм. Она мычит, давится, но не останавливается — наоборот, ускоряется. Её свободная рука гладит его яйца, сжимает их, массирует, перекатывает в пальцах.
Я смотрю и чувствую, как внутри всё закипает. Как кровь приливает к низу живота. Как пальцы сами тянутся туда, вниз. Я раздвигаю ноги чуть шире, тру клитор, глядя на них, и меня уже не волнует, что Женя рядом видит это. Мне плевать. Я хочу смотреть. Я хочу чувствовать.
И вдруг чувствую руку на своём бедре. Горячую, тёплую, уверенную.
Я поворачиваю голову. Женя смотрит на меня — серьёзно, внимательно, без улыбки. В его глазах тот самый голод, который я только что чувствовала в себе. Его зрачки расширены, дыхание частое.
— Пойдём, — говорит он тихо, почти шепотом, но я слышу каждое слово: — На кровать.
Я смотрю на Лену с Пашей — она всё ещё там, на коленях, двигается ритмично, глубоко,
Глупый кролик