Сердце ёкнуло. Паша думает обо мне. Представляет, наверное. Может, трогает себя, вспоминая, как я сидела на нём голая, как он вошёл в меня, как я смотрела, пока он дрочил.
— Нет, — выпалила я: — Я не пойду.
Лена даже затянуться забыла, повернулась ко всем корпусом:
— Чего? С чего вдруг?
— Лен, я изменила Саше. Я не могу больше. Это неправильно.
Она затянулась, выпустила дым в форточку, потом посмотрела на меня. И вдруг засмеялась — не обидно, а как-то по-доброму, по-свойски.
— Насть, ты дура, что ли? — сказала она: — Ну, изменила и изменила. Подумаешь. Вы ж не расписаны, у вас даже секса нормального нет. Чего ты паришься?
— Лен...
— Ладно, не хочешь — не ходи. — Она вздохнула, поправила волосы: — Но Пашка реально запал. Говорит, ты невероятная. Да и мой Женя тебя постоянно вспоминает, говорит, что ты клёвая.
Она подмигнула, и от этого подмигивания у меня внутри всё перевернулось.
— Я тебе потом наберу, — бросила она, спрыгивая с подоконника: — Подумай ещё. Время есть.
Она ушла, цокая каблуками, а я осталась сидеть, смотреть на пустой школьный двор и чувствовать, как внутри разрывается что-то важное.
Женя тоже меня вспоминает. Высокий, с открытой улыбкой, который в субботу лежал голый под Леной, пока она скакала на нём. Который стонал и сжимал её ягодицы, а его член — такой же твёрдый, как у Паши, только чуть тоньше и длиннее — входил в неё снова и снова. Я запомнила, как он блестел в свете свечей, влажный от неё.
В голове каша. Паша хочет серьёзно, Женя считает клёвой, а у меня есть Саша, которому я изменила. И которого, кажется, я начинаю предавать снова — уже в мыслях.
Пятница. Я сходила с ума.
Днём ещё держалась. Ходила в школу, улыбалась Саше, делала уроки. Уговаривала себя, что всё правильно, что я сильная, что справлюсь.
А вечером... Вечером я лежала в постели и не могла уснуть.
Перед глазами стоял Паша. Как он смотрел на меня, раздевающуюся. Как его руки легли на мои бёдра. Как он сказал: "Ты очень красивая". Как вошёл в меня — случайно, но так правильно. Боль. А потом это странное, щемящее чувство полноты, когда он был внутри.
Но рядом с Пашей в голову лез и Женя. Почему-то именно сегодня, именно сейчас. Я вспоминала, как он лежал под Леной — сильный, расслабленный, с членом, который входил в неё ритмично, глубоко. Как его руки сжимали её ягодицы, а лицо было таким... сосредоточенным, что ли. И как потом, когда они кончили, он просто лежал, и я видела его член — ещё твёрдый, блестящий, медленно опадающий.
Я зажмурилась, но картинка не уходила. Женя. Паша. Двое. Почему я думаю о нём? Он же парень моей лучшей подруги. Но от этого почему-то становилось ещё жарче.
Я засунула руку под одеяло, в трусы. Трогала себя, представляла, что это Паша. Пальцы скользили по клитору, я закрыла глаза и видела его лицо, его тело, его член. А потом, сама не знаю как, представила Женю. Как он смотрит на меня, как его руки тянутся ко мне, как он входит...
Кончила быстро — пальцами, представляя, что это он там, внутри. И снова расплакалась.
Потому что поняла: меня тянет не только к Паше. К Жене тоже. К ним обоим. К этой компании, к этой взрослой жизни, где всё так просто и так сложно одновременно.
Меня тянет. Неимоверно, до дрожи, до зубного скрежета тянет туда, к ним, к нему. Несмотря на стыд, несмотря на Сашу, несмотря на все мои "больше никогда". Я хочу снова. Хочу
Как я в пионерлагере лишился девственности