Поужинав втроем в ресторане отеля, Кирилл чувствовал на себе взгляды обеих женщин. Ирина смотрела с какой-то торжественной надеждой, Ася — с привычным бесовским огоньком за стеклами очков.
Ужин был роскошным — морепродукты, белое вино, десерты. Ася уплетала все с таким аппетитом, будто не ела неделю. Креветки исчезали одна за другой, кальмары таяли во рту, а от тирамису осталось только воспоминание. Ирина ела аккуратно, маленькими кусочками, и все поглядывала на сына с подругой.
— Мам, — сказал Кирилл, отодвигая тарелку. — Ася хочет мне кое-что рассказать после ужина. Я зайду к ней на какое-то время.
Ирина замерла на секунду с вилкой в руке, потом ее лицо расплылось в понимающей улыбке. Она отложила приборы, промокнула губы салфеткой.
— Конечно-конечно, — закивала она, и в глазах ее заплясали чертики. — Идите, разбирайтесь со своими... делами.
Она торжественно кивнула Асе, как кивают посвященные заговорщики. Ася кивнула в ответ с абсолютно невозмутимым лицом, но под столом ее нога коснулась ноги Кирилла. Обжигающе, многообещающе.
В лифте они молчали. Только гул мотора и тихий шелест кондиционера. Ася стояла вполоборота, и Кирилл видел, как поднимается и опускается ее грудь под тонкой тканью сарафана. Металлические штанги проступали сквозь материю, и он вспомнил их вкус.
В коридоре — тоже молча. Шаги по мягкому ковру, мерцание бра на стенах, запах кондиционера и ее духов — тяжелых, сладких, с мускусной нотой.
Только когда дверь номера 714 закрылась за ними, Ася выдохнула:
— Ну наконец-то.
И повалила Кирилла на кровать.
Он даже не успел ничего сказать — она уже была внизу. Руки ее — сильные, с длинными пальцами и мозолями от штанги — рванули шорты вниз. Ткань затрещала по швам, но Асе было плевать. Она наклонилась, и ее огромные, пухлые, налитые губы сомкнулись вокруг него.
Это был самый дикий минет, который он помнил. Не то чтобы он много помнил — счет шел на дни, а не на годы. Но Ася была просто вакуумным пылесосом. Она высасывала из него душу, мозги, остатки сознания.
Ее язык работал как отдельное существо — обвивал, давил, ласкал, проникал. Губы сжимались с невероятной силой, создавая вакуум. Она двигала головой вверх-вниз, и каждый раз, когда головка упиралась в ее нёбо, Кирилл чувствовал, что теряет связь с реальностью.
Луна светила в окно — уже которую ночь подряд. Серебряный свет заливал комнату, падал на разбросанную одежду, на кровать, на Асю, стоящую на коленях. Пот блестел на ее спине, покрытой татуировками.
"Солнце суккубов", — мелькнуло в голове Кирилла. И правда.
Ася оторвалась от него, облизнулась, глядя снизу вверх. Ее глаза за стеклами очков горели. Потом она вскочила на кровать одним текучим движением — мышцы бедер перекатились под кожей, ягодицы напряглись — и оседлала его.
Она была уже мокрая — Кирилл чувствовал это, когда ее клитор, разбухший, горячий, скользнул по его животу. Ася приставила, насадилась — медленно, смакуя каждый сантиметр — и начала скакать.
Со скоростью отбойного молотка.
Ее груди летали вверх-вниз, огромные, тяжелые, с металлическими штангами, которые сверкали в лунном свете. Татуировки плыли перед глазами — пентаграммы, руны, кельтские узоры, все мокрое от пота, блестящее, живое.
Кирилл не понимал одного: как она не устает? Это же просто физически тяжело — так двигаться, так долго, так ритмично. Его самого уже выматывало просто лежать и смотреть.
Ася покрылась потом — капли стекали по груди, по животу, по бедрам, падали на него, смешиваясь с его собственным потом. Запах стоял тяжелый, сладкий, мускусный — запах секса, запах желания, запах химии, бурлящей в ее крови.
Но ритм был ровным, как у метронома. Метронома для барабанщика панк-рока. Вверх-вниз, вверх-вниз,
Пятое время года