Иногда всё начинается не с признания, а с чужого взгляда, от которого уже невозможно спрятаться обратно в прежнюю жизнь.
Глава 1
В тот октябрь Москва стояла в мокром сумраке, как больной человек у окна: не ложилась, не выздоравливала, только дышала тяжело, сыро, серым паром. Университет на Моховой к вечеру темнел раньше города. В коридорах уже с четырёх часов зажигали жёлтые лампы.
Лена поднялась на третий этаж с тетрадью, зажатой под мышкой, и остановилась перед дверью с матовым стеклом. На табличке было:
Ирина Сергеевна Корнеева. Доцент. Кафедра русской литературы XX века.
Лена знала эту табличку наизусть. Знала и то, как в двери на уровне глаз идёт тонкая трещина. Знала запах возле кабинета - пыль бумаги, мокрая шерсть пальто, слабый табак, который никто не курил здесь уже лет десять, но стены, видимо, помнили. Знала, что за дверью сейчас будет тихо, потому что Корнеева никогда не включала радио и не стучала по клавиатуре, как остальные. У неё и тишина была преподавательская: сухая, собранная, требовательная.
Лена подняла руку и постучала.
— Да.
Этот голос всякий раз входил в неё раньше, чем она успевала открыть дверь.
Она вошла.
Ирина Сергеевна сидела за столом у окна. На подоконнике лежала стопка рефератов, тускло блестел чайник из кафедральной комнаты, рядом стояла кружка с отколотой ручкой. На Ирине Сергеевне был чёрный свитер с высоким воротом и тонкая серебряная цепочка, почти незаметная на коже. Волосы, тёмные, с одной ранней седой прядью у виска, были собраны небрежно, словно утром она не смотрела в зеркало или посмотрела и решила, что довольно.
Лена каждый раз замечала одно и то же: у Корнеевой не было ничего нарочитого, и всё же рядом с ней люди почти сразу начинали чувствовать собственную неловкость.
— Вы хотели сдать эссе? - спросила Ирина Сергеевна и подняла глаза.
У неё были серые, внимательные глаза, усталые к вечеру. Смотреть в них долго Лене было трудно.
— Да, - сказала Лена. - Я... переписала.
И сразу разозлилась на себя за это “я”. На своё “переписала”, сказанное таким тоном, будто она принесла не студенческую работу, а сердце в чужой руке.
Ирина Сергеевна протянула ладонь.
Пальцы у неё были тонкие, сухие. На безымянном - кольцо с тёмным камнем, почти чёрным в кабинетном свете. Когда Лена положила тетрадь на стол, кольцо качнулось и поймало лампу. Камень оказался фиолетовым, глубоким, и через него шла тонкая светлая трещина.
Лена увидела её так ясно, будто смотрела на неё во сне.
— Садитесь, - сказала Ирина Сергеевна.
Лена села напротив. Стул качнулся, и она тут же выпрямилась, ненавидя себя за неловкость.
— Вы очень стараетесь, - сказала Корнеева, листая тетрадь. - Иногда даже слишком.
Лена промолчала.
— Это не упрёк. Просто в литературе чрезмерное усердие часто заметнее мысли. Вы боитесь написать просто.
Лена посмотрела на стол, на пальцы Ирины Сергеевны, на трещину в аметисте.
— Я боюсь написать глупо.
— Это одно и то же, - сказала Корнеева и едва заметно улыбнулась. - Страх глупости рождает фальшь быстрее, чем сама глупость.
Лена подняла глаза.
И впервые ей показалось, что сейчас их разговор идёт не об эссе.
Ей было двадцать два, и она привыкла жить так, словно внутри неё сидит церковная старуха с сухими губами, всё время шепчущая: не смей, не думай, не смотри, не желай.
Эта старуха досталась ей по наследству не от Бога, а от дома.
Дом был в Подольске, в пятиэтажке возле хлебозавода, где окна кухни зимой запотевали от супа и стыда. Мать вставала в шесть, говорила громко, жила строго и уставала так демонстративно, будто работа её была не обязанностью, а подвигом на глазах
Хрюшка