словно каждую фразу сперва согласовывал с внутренним юристом. С ним было бы безопасно. Ирина даже примеряла к себе эту будущую жизнь: общая квартира, чай по вечерам, поездки в Ярославль, друзья-филологи, дети - если повезёт.
Но однажды в поезде, возвращаясь из Петербурга, она проснулась ночью и увидела в стекле своё отражение рядом с его спящим лицом. И так ясно поняла, что ещё несколько лет - и перестанет различать, где её собственная жизнь, а где аккуратно оформленная чужая. Через неделю они расстались.
Потом были короткие связи, две почти любви и один настоящий удар, о котором она никогда никому не рассказывала. Даже себе - не целиком.
Это случилось давно, ещё до университета, до диссертации, до привычки к самоконтролю. Была женщина, старше её на десять лет, с хрипловатым смехом и склонностью врать не из выгоды, а из темперамента. С той женщиной всё было плохо устроено с самого начала, но именно поэтому - по-настоящему. После неё Ирина Сергеевна научилась главному профессиональному навыку своей жизни: не показывать, где болит.
С годами этот навык начал казаться характером.
Сейчас, думая о студентке с слишком внимательными глазами, она испытала не восторг, не голод и не глупую надежду на омоложение души. Нет. Сначала - раздражение. На себя. На эту ненужную внутреннюю подвижку. На то, как нелепо отозвалось в ней простое прикосновение пальцев.
— Прекрати, - сказала она вслух.
Голос на кухне прозвучал сухо и разумно.
Но разумные слова помогают не всегда. Иногда они только вежливо оформляют поражение.
У неё была старая записная книжка в серой тканевой обложке. Не дневник. Она ненавидела слово “дневник” за его школьную откровенность. В книжке были только фразы, адреса, редкие наблюдения, списки книг, иногда - обрывки того, что нельзя произносить вслух даже пустой комнате.
Она открыла её на чистой странице и написала:
Поздние чувства страшны не возрастом, а тем, что застают уже в готовой скорлупе.
Посмотрела на фразу. Хотела вырвать страницу. Не вырвала.
Потом закрыла книжку, сняла кольцо и положила рядом с чашкой.
Аметист треснул три года назад - в тот день, когда ей позвонили из больницы и сказали, что мать не пережила инсульт. Кольцо было материнское. Дешёвое, тяжёлое, нелепо торжественное, из тех украшений, которые в советские годы берегли как символ праздничной жизни. Мать Ирины Сергеевны носила его только по большим дням, а после смерти оно досталось ей вместе с шерстяным платком, брошью в виде листа и пачкой писем от человека, которого она, как выяснилось, любила всю жизнь молча.
Мать вообще многое умела делать молча.
Наверное, от неё Ирина и научилась этому проклятому искусству - не говорить вовремя самое важное.
Она взяла кольцо, повернула его к свету. Трещина внутри камня светилась тонко и упрямо, как зимний ручей подо льдом.
Кольцо не было красивым. Но оно было правдивым.
На стекле дрожал отражённый огонь лампы. Ирина долго смотрела на него, будто ждала, что он сам подскажет решение.
— Дура, - тихо сказала она.
И не сразу поняла, кому именно.
Глава 3
Через три дня Лена пришла в читальный зал.
Она пришла туда, конечно, не из-за книг.
То есть книги тоже были. Гиппиус, Ходасевич, письма Цветаевой, тонкий томик Лидии Гинзбург, всё это лежало перед ней открыто, подчёркнуто, честно, как алиби. Но настоящее ожидание сидело у неё под рёбрами и делало вид, что просто мешает дышать.
В читальном зале было тепло, сухо, почти сонно. Пожилая библиотекарша в синем жакете перелистывала журнал выдачи. За окнами висел сырой свет. Студенты шептались, листали, строчили, зевали, жили своей бедной университетской жизнью, в которой катастрофа умещается между стипендией и зачётом.
Лена выбрала стол у окна. Отсюда хорошо было видно дверь.
Про брата и сестру