у неблагодарных. Отец ушёл, когда Лене было девять, но в доме от него осталось главное - ощущение вины за всё, что происходит. После его ухода мать сделалась ещё прямее спиной, ещё жёстче голосом, ещё ближе к иконам.
Иконы висели в углу комнаты. Перед ними вечерами зажигали лампадку. Мать крестилась широко, с нажимом, и говорила:
— Господь всё видит.
Это звучало не как утешение, а как слежка.
При этом она всегда оставляла Лене на плите еду, если та возвращалась поздно, и зимой сушила ей варежки на батарее, даже когда сердилась. Любовь у неё была тяжёлая, как мокрое одеяло: греет, но дышать под ним трудно.
Лена росла тихой девочкой, которая хорошо читает, мало ест и старается не занимать места. Таких девочек любят учителя и не замечают мальчики. Они удобны. С ними нет скандалов, пока однажды не выясняется, что весь скандал происходил у них внутри, годами, без свидетелей.
Когда Лена впервые поймала себя на том, что не может отвести взгляд от шеи старшекурсницы в раздевалке, от влажной пряди волос у неё на затылке, от движения лопаток под тонкой футболкой, - она потом полночи мыла руки. Ей казалось, что желание - это грязь, которая передаётся через кожу.
Потом стало хуже. Не потому что она делала что-то запретное. Она не делала ничего. Именно это и было хуже.
Ничего - это страшная форма жизни. Особенно в двадцать два.
Ирина Сергеевна вошла в её жизнь не как удар, не как молния, не как роман в дешёвой обложке. Сначала - голос на лекции. Потом - привычка приходить заранее и садиться ближе к окну. Потом - внимание к манере поправлять рукав, к коротким паузам между словами, к тому, как она, объясняя Бродского, вдруг на секунду замолкает, будто вспомнила не строку, а свою беду.
Лена сперва убедила себя, что это уважение.
Потом - что восхищение.
Потом - что ничего.
Но “ничего”, как всегда, оказалось самой плотной формой чувства.
— Вы читали дневники Гиппиус? - спросила Ирина Сергеевна.
Лена вздрогнула и вернулась в кабинет.
— Немного.
— Почитайте больше. Вам полезно. У вас в тексте слишком много благоговения и слишком мало наблюдения. Вы как будто всё время стоите на коленях перед словом. А оно этого не любит.
Лена кивнула.
— Вы живёте далеко? - вдруг спросила Ирина Сергеевна.
Вопрос был простой. Обычный. Но в нём было что-то настолько не относящееся к эссе, что Лена почувствовала, как по шее прошёл жар.
— В Подольске.
— Каждый день ездите?
— Да.
— Утомительно.
— Нормально.
— Это молодость так говорит, - сказала Ирина Сергеевна и отложила тетрадь. - Когда-нибудь вы поймёте, что “нормально” - одно из самых печальных слов.
За окном шёл дождь. По стеклу тянулись косые тёмные линии, и старый клён во дворе был похож на мокрую кисть.
Лена смотрела на Ирину Сергеевну, стараясь не смотреть.
— Если хотите, я могу дать вам список книг, - сказала та. - Не по программе. Для себя.
— Хочу.
Ответ вырвался слишком быстро. Лена даже почувствовала, как он ударился о воздух между ними.
Ирина Сергеевна взяла лист бумаги, написала несколько фамилий. Почерк у неё был мелкий, чёткий, без украшений. Такой почерк бывает у людей, которые давно разучились ждать, что их поймут без усилия.
Она протянула лист.
Пальцы Лены коснулись её пальцев - едва-едва, на долю секунды, но этого хватило, чтобы мир снаружи потерял фокус.
Тепло оказалось простым. Не молнией. Не ужасом. Не грехом с церковной картинки. Просто человеческим теплом чужой руки.
От этой простоты стало страшнее всего.
— Спасибо, - сказала Лена.
— И ещё, - сказала Ирина Сергеевна. - В следующий раз попробуйте не прятаться за красивыми фразами. Они иногда полезны, но
Похождения казашки 1